Квинтус Номен – Старуха 4 (страница 36)
– Привет, Старуха, давненько я тебя не видел. И к нам ты теперь вообще не заходишь… что делаешь?
– Как всегда, лекции читаю, семинары провожу, лабораторки всякие…
– А я спрашиваю, что ты делаешь вот прямо сейчас?
– Думаю. У меня сейчас окно, но обедать вроде рано, однако потом у меня еще две пары без перерыва – и я думаю, чем бы таким перекусить, чтобы с голодухи не помереть после четвертой. И когда перекусить: сейчас или перед началом следующей пары.
– То есть через час? Тут, мне кажется, никакой разницы не будет.
– Через два часа, даже чуть побольше: у моих перед третьей парой как раз обеденный перерыв.
– Тогда пошли со мной: ребята со студии откуда-то сманили в наш буфет очень хорошего повара, он такое творит! Лично я уже дома больше не обедаю, и даже не завтракаю. А по возможности и не ужинаю.
– А жена тебя за это не побьет?
– Так она тоже на студии работает, мы с ней на пару питаться ходим. И даже детям из нашего буфета ужин носим…
– Тогда пошли, оценим вашу выдающуюся кухню. Но я-то ладно, а почему ты по территории без дела бродишь?
– Я с делом брожу. Сашка Соловьев из своего Владимира привез маримбу стеклянную, говорит, что по твоему заказу ее сделал. Но он, похоже, тебя боится, попросил меня за тобой сходить.
– Так уж и боится?
– Может быть, а может и нет: он сейчас в студии эту шайтан-машину устанавливает. Вот уж не повезло бедолаге!
– А в чем не повезло?
– Он еще барабанную новую установку привез, тоже как стеклянная выглядит. Прозрачные барабаны, он их из полиакрилата сделал. И сам-то он на ней играть давно уже научился, а вот ребята из консерватории… так что днем он в студии, а после обеда музыкантов стучать по всему учит. Вроде как трех человек учит на маримбу играть, и человек пять – на барабанах. А в результате ему просто поесть получается некогда. И знаешь что? Ему спиться не дает лишь то, что ты за пьянку сразу с работы выгоняешь, невзирая – потому что музыканты эти часто до свинского состояния напиваются. Ну и то, конечно, что он с женой сюда приехал…
В буфете – точнее, в небольшой столовой на полтора десятка столиков – было, несмотря на совершенно «не обеденное время» – довольно людно. То есть мест там не было, но когда Вера посетовала на то, что она поддалась Мишиным уговорам и не пошла в студенческую столовую, но Миша ее успокоил:
– Мы в студии поедим, причем без суеты, там место есть. Ираклий Константинович! – обратился он с здоровенному, под два метра ростом, повару, – к нам гостья пришла, Вера Андреевна. Вы не могли бы для нее сделать легкий такой перекус? Мы будем в новой студии…
– А времени у гостьи сколько? – поинтересовался, судя по сильному акценту, грузин.
– Часа полтора…
– Тогда я все приготовлю, попрошу Ларису вам еду принести… где-то через полчаса готово будет.
– Вот, заходи, – Миша пропустил Веру вперед, – это наша новая студия. Видишь, сколько тут места? А там как раз эту стеклянную маримбу Сашка и ставит… уже поставил и убежал куда-то. Но скоро вернется!
– А это что за страшный сундук? – спросила Вера, глядя на огромный электрический агрегат, занимающий почти все место перед огромным окном, отделяющим аппаратную от студийного зала.
– Это – пульт управления вон тем магнитофоном, – и Миша показал уже на другой металлический ящик, занимающий половину задней стены студии.
– Насколько я помню, у вас магнитофоны все же поменьше были…
– Ну да… только этот – не просто магнитофон, у него сразу двадцать четыре стереофонических дорожки. Для записи-то пластинок звук, исполнение должно быть идеальным – а если какой-то музыкант сфальшивит, то все заново приходится играть. Вот мы и придумали: там, в студии, когда оркестр играет, мы разные инструменты помещаем в клетушки… стенки ставим такие же стеклянные, как и в аппаратной, с трехслойным стеклом, и пишем их по-отдельности. И если кто-то сфальшивит, то переигрывать приходится лишь одну партию. При этом – вот тут на пульте специальные переключатели есть – тот, кто заново партию играет, через наушники слышит все остальные партии, то есть как бы вместе с оркестром свою партию исполняет. Мы уже попробовали, две пластинки таким образом уже записали…
– То есть с этим магнитофоном можно вообще каждую партию отдельно играть?
– Наверное, да.
– А как вы добиваетесь синхронности звука?
– Очень просто: все пишется на одну пленку, а работает каждая головка на запись или на воспроизведение, вот этими переключателями и устанавливается. А когда все готово, мы просто все каналы на воспроизведение ставим. Тут каждый канал можно для стереофонической записи сдвигать вправо-влево, громкость для каждого отдельно регулируется… мы с ребятами этот аппарат почти два года делали! Хотя все равно хреново получилось: тут пленка шириной в шестнадцать сантиметров используется, ее даже переставлять нельзя, потому что сразу настройка каналов сбивается, перекос головок заметный получается – а всей пленки хватает всего на десять минут записи. Сейчас ребята во Фрязино думаю, как бы эту проблему решить, а пока…
– Миш, как я поняла, тут теоретически один человек может по очереди все партии исполнить?
– Хм… действительно. А что, хочешь попробовать?
– А студия плотно в работе занята?
– Вообще не занята, мы только аппаратуру настраиваем, так что в план ее еще не включили. И, опять же, микрофоны еще не все изготовлены, так что до конца октября…
– Тебя мне просто господь бог послал, не иначе. Значит так, у меня во вторник двухчасовое окно и в четверг, а в пятницу вообще с двенадцати до четырех… у тебя для этих твоих железяк электрических операторы есть?
– Пока я за оператора, и Володька – но он сейчас во Фрязино…
– Сможешь мне выделить время в мои перерывы? И свое уделить в качестве оператора?
– Старуха, ты меня обидеть что ли решила? Вся студия и я вместе с ней в твоем распоряжении! А вот и перекус принесли…
– Ты вроде произнес слово «легкий»…
– У Ираклия Константиновича «легкий» – это как раз вот столько. А «плотный» мы заказываем только если нас тут сидит человек пять, и сидеть мы всю ночь собираемся…
Подошедший вскоре Саша Соловьев тоже получил массу «ценных руководящих указаний», но он принял участие лишь в первой сессии звукозаписи, а потом просто вызвал из Владимира молодую девчонку, которая – по его словам – «с любыми ударными куда как лучше меня обращаться умеет». И оказалось что да, умеет: она мало того, что занималась изготовлением маримб на заводе, так еще и в заводском ансамбле играла – как раз на ударной установке. А за плечами у нее была Владимирская музыкальная школа по классу фортепьяно – и до конца месяца у Веры времени на отдых вообще не оставалось. И ровно в тот момент, когда Вера объясняла девочке Оле «а сейчас ты на маримбе делаешь вот так: динь-дон, динь-дон… про другие инструменты не думай, они уже свое отыграли… а микрофоны твои мы, пожалуй, поставим вот сюда…», Станислав Густавович, вытащив откуда-то бутылку сока и пару пирожков, приступил к объяснению того, как работают разные финансовые системы…
– Вот смотрите: есть у нас десять рабочих, которые живут в этой замечательной табуреточной стране, и каждый идет в лес, зубами – на манер бобра – сваливает дерево, зубами же вытачивает все заготовки для табуретки, затем табуретку собирает – и каждому приходит его личное счастье. Почти каждому: у кого-то зуб заболел, у кого-то злой сосед бревно подгрызенное украл – а без табуреток народ мрет! И очень скоро вымрут все. Но тут приходим мы, вообще с другой планеты приходим, поэтому обходимся без табуреток – и безобразие это прекращаем. Теперь у нас табуретки делает только один человек, двое делают ему топоры и стамески, чтобы табуретки быстрее производились, еще двое делают инструменты для тех, кто делает топоры со стамесками. Один руду копает, чтобы было из чего инструменты делать, а еще один рудокопу кует кирки и лопаты. Один человек – мы же в будущее смотрим – учит детишек этих рабочих всякому, еще один – всех лечит, чтобы работа шла без перерывов и сбоев. Ну и последний, самый крепкий мужик, ходит с мечом вокруг остальных и от злых соседей всех защищает. Мы вот все организовали так замечательно, но возникает вопрос: как всех таких трудолюбивых тружеников за работу вознаградить? Точнее, как распределить конечный результат труда, то есть табуретку, между всеми, в процессе участвующими? Ведь потребности-то у всех разные, и желания разные. Но с этим люди все давно решили: они придумали деньги. И рабочие получают денег по результатам своего труда: лучше поработал – больше получил.
– Это-то понятно.
– Теперь, раз уж мы такие мудрые пришельцы, устанавливаем цену на каждую табуретку в десять рублей. Сколько из этой суммы платить табуреточному мастеру?
– Вот это-то я из вас и пытаюсь вытянуть!
– Ответ прост до безобразия: раз уж мы продает табуретку людям по себестоимости, а себестоимость включает в себя труд десяти человек, мы платим мастеру рубль. И по рублю платим каждому, кто вообще в процессах был задействован. Выходит, что себестоимость табуретки у нас равна десяти рублям: мы же всем рабочим за нее именно столько заплатили…
– А врач или учитель, они разве в производстве…
– И они тоже участники, без них все производство встанет: люди заболеют и умрут, а необученные детишки их заменить не смогут. И воина тоже учитывать приходится.