Квинтус Номен – Шарлатан (страница 30)

Ну и к своей электростанции тоже, но к нам они гораздо больше торфа возили, просто потому, что лошадь с телегой от Кишмы до Павлово и обратно за день успевала пройти, а вот до Грудцино — уже нет. Потому что это было лишних десять километров пути, и этих десяти хватало, чтобы лошадь в дороге уморить. Так что грудцинские выстроили возле нашей станции несколько больших сараев-хранилищ и торф туда складывали, а на их станцию оттуда топливо возили две лошадки слабосильные, древние, ни на что иное уж не непригодные — но так как их электростанция сжигала килограммов десять брикетов в час, лошадки эти с задачей справлялись.

А тетка Наталья ругалась буквально матом на нового первого секретаря (я сам случайно такое услышал) за то, что кроме нас в Заочье торф вообще никто не копал. Топлива в городе не хватало просто катастрофически, для населения дрова аж с Унжи везли на дровяных баржах, но и их половину промышленность забирала — а вот наладить добычу того же торфа никто не собирался. Потому что торф накопать-то было нетрудно, даже лопатами и приданными лопатам бабами, как показал кишкинский опыт — но вот вывезти его без, допустим, узкоколейки было почти невозможно. На пяток деревень — возможно… некоторое время, а к концу октября и это превратилось в огромную проблему. Потому что резко сократилось поголовье доступных лошадей, и если в конце сентября торф таскало два десятка только грудцинских лошадок, то в конце октября там осталось всего шесть лошадей, считая и трех кишкинских: из колхозов всех пригодных лошадей забирали в армию…

Наших лошадей не забрали. Во-первых, потому что они вообще нигде не учитывались: колхоза-то в деревне не было, а лошади и как «частовладельческие» не учитывались, так как были в общей собственности жителей деревни. Во-вторых, в армию не брали жеребят, лошадей старых и жеребых, а у нас Зорька уже разменяла двадцатник, а две других (и тоже отнюдь не молоденьких) оказались жеребыми. Ну и на годовичка нашего никто не позарился — но он-то пока и в работе использоваться не мог.

Так что на торфе теперь работали старые клячи, но и с ними до ноября удалось топлива на электростанцию нашу завезти почти что на год вперед, так что тетки в деревне теперь чувствовали себя относительно уверенно (в плане электричества), да и «продовольственную программу-минимум» выполнить удалось. Потому что весь сентябрь и октябрь все деревенские дети очень тщательно зачищали леса от грибов и ими же в основном и кормились. То есть и сами грибами питались (включая детсадовцев, чтобы «побольше картошки на зиму сберечь»), и отцов своих ими же на работе обеспечивали. А самым популярным блюдом в деревне были буквально до конца октября кабачки, тушеные с грибами: сами-то кабачки перестали плодоносить еще в конце сентября, но плоды в подполах еще с месяц продержались. И как раз к концу октября все хозяева свои «кабачковые башни» разобрали, землю растащили на грядки, на которых в следующем году планировалось картошку сажать — и «сельскохозяйственный год» на этом закончился. Вместе с последними грибами в лесу…

А «зимний стойловый сезон» для меня и тетки Натальи начался с поездки в Горький. И поехали мы с ней в город по железной дороге: несмотря на войну, движение поездов из Павлово в Горький шло по довоенному расписанию, разве что на линии теперь бегал единственный паровоз, причем даже не дореволюционный, а вообще из девятнадцатого века. Но несмотря на древность, бегал он очень шустро и в одиночку успевал выдерживать расписание. Мне какой-то попутчик, сам, вероятно, железнодорожник, рассказал, что эти паровозы до революции были чуть ли не самыми быстрыми в России, а уж с двумя вагонами он мог и до ста двадцати километров разогнаться. Ну, не знаю, может и мог, и вполне возможно, что и разгонялся: вагон мотало иногда так, что мне двумя руками за скамейку держаться приходилось. Но и на Казанском вокзале мы оказались «точно по расписанию», без нескольких минут восемь — а чтобы не сидеть в углу на скамейке и не трястись в ожидании визита в Кремль, мы с теткой прошлись по Сердловке, на людей поглядеть и содержимое магазинов поизучать. Ну, поизучали: товарное изобилие, естественно, пропало, а то немногое, что еще в продаже оставалось, продавалось только по карточкам. Причем исключительно горьковчанам, все приезжие могли смело идти боком. Без карточек только книги и газеты продавались, еще чернила (в брусках, ализариновые, их потом нужно было самостоятельно в воде разводить) и карандаши — но карандаши в продаже были только простые, «химические» и красно-синие. Я себе четыре таких карандаша купил (то есть красно-синих), и не купил больше только потому, что тетка сказала, что на обратном пути мы снова сюда же зайдем и купим в магазине карандаши вообще все. С тетрадками оказалось хуже, их тоже только по карточкам продавали. То есть если бы они в продаже были, то и продавали бы по карточкам…

Еще мы зашли на рынок — но и он на тетку произвел удручающее впечатление. Там продавали исключительно грибы, в наших местах именуемые «черным груздем». Ну, в принципе да, эти до самых морозов в лесах росли, хотя не особо и густо — но тетку не сами грибы в тоску ввергли, а цены на них. Впрочем, покупать они грибы точно не собиралась, а цены — с ними все и без посещения рынка понятно было. А в продуктовых магазинах (которые мы тоже посетили, исключительно в качестве туристов, обозревающих местные достопримечательности) тетка обратила внимание лишь на то, что даже соль — и та по карточкам продавалась. Тоже в принципе понятно, ведь ее в города возить нужно было, а теперь все дороги железные военными грузами заняты, не до соли сейчас…

В здание обкома мы пришли все же задолго до назначенного времени и больше получаса просто сидели в приемной. А потом нас вызвали — и мы оказались в кабинете второго секретаря товарища Киреева. Кроме нас туда же пригласили еще кучу народа, среди которого я заметил и Павловского военкома — а дальше все пошло примерно так, как я и ожидал. Не совсем, конечно, так, но в целом…

Сначала Сергей Яковлевич поздравил тетку Наталью и вручил ей медаль «За трудовое отличие»: оказывается, она не только в Кишкино всем заправляла, но и в окрестных деревнях много чем занималась. И, в частности, организовала пошив военной формы в объемах, достаточных для обмундирования всех мобилизованных мужчин района. То есть сельские тетки по домам все это шили, а она потому и носилась как угорелая по деревням, что развозила нитки, ткани, пуговицы и отвозила все пошитое уже в райвоенкомат. И мне стало понятно, почему ей военком бензин «в любых количествах» выдавать решил. Еще тетке передали одну медаль уже для моей мамы: оказывается, мама, занимаясь с более чем полусотней детишек, «высвободила для работы на благо страны» почти столько же трудоспособных женщин. Одна высвободила (судя по всему, тетка Наталья просто не стала кому-то рассказывать, что матери полдеревни помогали. Ну, не полдеревни… но да, работала мама с раннего утра и до самого позднего вечера). А напоследок и меня наградили — и, как я понял, именно поэтому все награждение и провели именно в горкоме, а не в канцелярии райсовета. Конечно, Героя соцтруда мне не присвоили, и ордена никакого не дали. И даже медаль пожалели, а просто вручили почетную грамоту от имени обкома партии. Но это вручение сразу две каких-то тетки (как я понял, из газет) обфотографировали со всех сторон, а после того, как процедура закончилась и нас всех из кабинета выперли, эти тетки бросились (обе сразу причем) брать у меня интервью.

Было немного смешно: очевидно, что журналистки эти вообще не поняли, за что меня наградили. Впрочем, даже тетка Наталья не совсем поняла, так как формулировка, зачитанная вторым секретарем очень торжественным голосом, предназначалась, очевидно, для введения в заблуждение вражеских шпионов. Меня наградили «за разработку принципиально новых методов древообработки, позволивших резко нарастить выпуск оборонной продукции при снижении общих затрат». И газетчицы, кроме всего прочего, еще и боялись задать мне «неправильные вопросы»: а вдруг пятилетний малыш с испугу раскроет страшную военную тайну?

Пришлось дело взять в свои крепкие (ну, для моего возраста действительно крепкие) руки. То есть сначала в свои руки дело взял наш военком: увидев, что газетные тетки собираются меня зажать в углу и устроить допрос, позвал всех в горвоенкомат, где, по его словам, уже подготовлено для нас праздничное чаепитие. А уже там, когда нам разлили по стаканам чай и мне дали два больших пряника (а остальным — по куску белого хлеба с маслом и каким-то джемом) уже я повел неизбежное интервью. Жерналисткам сказал, что я ничего не разработал, в просто предложил «давно известные» способы применить немножко в другой области, и вся моя заслуга сводится к тому, что я сначала сам все сделал и показал «дяденькам военным», что так делать можно и нужно. И, в принципе, я вообще ни слова неправды не сказал, ведь наградили-то меня не за игрушечный самолетик. Точнее, не за «весь самолетик», а только за пропеллер к нему.

Просто когда мы с товарищем капитаном обсуждали возможности серийного производства этих игрушек, он немного расстроено сказал, что пропеллеры строгать придется посадить «всех пионеров области», а я ответил, что их вообще строгать не нужно. Потому что даже у профессионального столяра или вообще у скрипичного мастера пропеллер всяко получится кривоватым, поэтому их следует не вырезать, а штамповать. Причем штамповать из дерева.