Квинтус Номен – Гадина (страница 59)

— Вот черт! Ну ладно, на другой поеду…

— А вам сопровождение нужно? Вы скрипки повезете?

— Нет, просто прокатиться потребовалось, спасибо. И вы это, скажите потом, сколько за подшипник я вам должна буду: машина-то не казенная, на нее запчасть не спишете.

— Это верно… но недорого, рубля в три уложимся думаю. К ней-то запчастей море…

Вернувшись домой, я забрала два торта из холодильника, еще обратно в коробку упаковала недоеденную половинку, веревочкой перевязала: первые сегодняшние гости тортики привезли обычные. То есть дефицитные, но именно обычные, в картонных коробках, перевязанных бумажной бечевкой. И их я запихнула в авоську — и с ними мы пошли уже к машине. То есть все же поехали: хотя дом был обычный, пятиэтажный, потолки в нем были три-двадцать и перекрытия «звукоизолирующие», по шестьдесят сантиметров толщиной — а в таких домах уже по саннормам лифт требовался. И я лифты в своем доме поставила «музыкальные» — то есть такие, в котором можно и рояль поднять. А так как в СССР нужные мне лифты не делались, то я прикупила шведские — точнее, из шведского филиала финской фирмы, и на шильдике в кабинах было написано «AB Kone Hissar». Но мне не шильдик нравился, а установленное в кабине зеркало: утром, когда в школу бежать нужно, в нем можно на себя посмотреть со стороны (и ужаснуться, но это уже дело вкуса). А у Беляевой вкус был:

— Очень удобно, когда в лифте зеркало, надо бы и в Останкино попросить их повесить, по крайней мере перед эфирными студиями, — задумчиво произнесла она. А когда мы уже на улицу вышли, поинтересовалась: — А это что? — и в голосе ее прозвучало… недоумение всего лишь.

— Мая машина сломалась, потому я взяла скрипковоз. Это мне бабуля купила, чтобы скрипки возить…

— А зачем для скрипок такая…

— Так детишки-то мои играют на Страдиварях, Гварнерях и Аматях, каждая из которых раза в три-четыре дороже этой машины стоит. Вот и приходится их тут возить, но раз сегодня никакого выступления не ожидается, то вместо скрипок мы поедем.

В этот момент к нам подбежал милиционер из дежурки:

— Гадина! Вы куда едете-то? Мы посты ГАИ предупредим…

— В Останкино, в телецентр.

— Спасибо! Счастливого пути!

— А вас всегда так милиция…

— Милиции поручено скрипки охранять и везде их сопровождать, вот они и беспокоятся. Я-то обычно на «Победе» езжу, а с этим паровозом одни хлопоты… зато мы быстро до места доберемся.

Ну, добрались мы действительно быстро: гаишники везде, где это было можно, моему скрипковозу дорогу «расчищали». И даже в Останкино, когда я только подъехала к воротам, они распахнулись, а на вопрос к вахтеру «где тут можно поставить машину на часок» он указал место возле ворот и лишь поинтересовался, где меня можно будет найти если я до восьми машину не заберу: вечером там площадку поливалкой мыли и он побоялся, что машину грязью окатит. Я только похихикала в ответ на такой предположение: до восьми я тут точно оставаться не собиралась — но все же координаты оставила. И просидела с Эллеонорой Валериановной всего лишь до семи вечера: она действительно не просто ведущей была, а вообще всю передачу делала (с помощью буквально пары сотрудников). А просидеть так долго пришлось просто потому, что то, что она предлагала, мне совершенно не понравилось. И ей, кстати, тоже: оказывается, Николай Николаевич сказал ей выпуск «полностью Гадине посвятить», но даже если в эфир пустить записи всех моих выступления в Сопоте, этого на полную передачу будет явно недостаточно, да к тому же эти выступления успеют, как я поняла, по телевизору уже несколько раз прокрутить. А рассказывать про мои новые пластинки… один раз она уже их в своем «киоске» прорекламировала, но пластинки эти и так в магазинах влет расходились, и поэтому «в прошлый раз» она всего лишь сообщила зрителям о готовящемся выходе новой записи, причем мимоходом, рассказывая о ближайших планах «Мелодии» — а большей рекламы мне и не требовалось. А теперь от нее требовали получасовую передачу обо мне сделать. И мы довольно долго обмусоливали разные идеи, отбрасывая их одну за другой в силу изначальной их тупости, пока я не предложила «попробовать другой формат»:

— Эллеонора Валериановна, мне кажется, что людям моя музыка интересна лишь потому, что она просто по звучанию совершенно новая, и зрителям интересно будет именно что-то новое услышать. И увидеть, поэтому, мне кажется, если непосредственно в студии мои детишки сыграют что-то новенькое…

— Но где? Тут же для вашего ансамбля просто места нет!

— Тоже верно, хотя в принципе можно было бы и всего человек пять… а вы знаете что? У нас-то в новом Дворце музыки есть отличная студия, просторная, там и большой симфонический оркестр поместится.

— Но я не уверена, что мне дадут передвижную…

— Там именно телевизионная студия. То есть не сама по себе, но у меня там есть вся необходимая аппаратура. И камеры, и видеомагнитофоны. Давайте сделаем такую выездную передачу! То есть вы сделаете, а мы уж зрителям покажем кузькину мать… в смысле, все, на что детишки мои способны.

— Интересное предложение, но… надо будет попробовать ее согласовать с руководством…

— Где тут городской телефон? А, этот? — Я быстренько набрала знакомый номер: — Николай Николаевич? Я на пару дней заберу Беляеву к себе во Дворец, мы передачу про гениальную меня там и запишем. Что? А детишки в Останкинскую студию хотя бы стоя и дыша поочередно войдут? Вот и я не знаю, а какая студия у нас во дворце, вы сами видели. Что? Ну так увидите! Я думаю, мы передачу в среду запишем: у меня, конечно, только завтра уроков нет, но я просто студию за сегодня подготовить не успею. Нет, уроки срывать я не собираюсь, после окончания уроков все сделаем. Да чего там писать-то? Передача на полчаса, за час-два все запишем, потом я сама все смонтирую… А вы «Блеф» смотрели? Весь монтаж-то я своими гениальными ручками сделала… ну хорошо, просто невероятно талантливыми, согласна — но дома-то и стены помогают? Да, здесь, передаю трубку, — я протянула телефон Беляевой и тихо подсказала: — Просто соглашайтесь со всем, мы все равно сделаем так, как нам захочется…

Ну что, мы все обсудили, все согласовали, и я со спокойной совестью поехала домой. А по дороге все же думала о том, что можно будет показать зрителям в грядущей передаче. И додумалась аж до того, что вместо дома завернула в новый Музыкальный дворец и там в студии просидела до четырех утра, а одно лицо записывая на шестнадцатидорожечный магнитофон пришедшую мне в голову песню. Почти все записала, но мои попытки «имитации мужского голоса» оказались настолько… некачественными, что я, в конце концов просто плюнув, отправилась домой спать.

Хорошо, когда организму всего восемнадцать, такой организм даже после трех с половиной часов сна все еще на многое готов. И я с девяти утра снова бегала по Дворцу, пытаясь подготовить студию к записи программы. То есть я не только по Дворцу бегала, еще на предприятие в деревяшечный цех смотаться пришлось — но там у меня давно уже были «контакты налажены» и мне рабочие пообещали к утру среды все сделать и даже в студии поставить. А когда все дела в студии я закончила, то отловила Петю Раздобудько, приволокла его в студию в качестве «сессионного вокалиста», и задуманную вчера ночью песню дописала. Правда, чтобы песню окончательно «довести» мне нужно было еще кое-что «по электронике» сделать, а это работенка не самая быстрая, но с ней можно было и не спешить.

И вот спать я в понедельник пошла уже в начале девятого — и продрыхла, как суслик, до половины восьмого. Но в школу к началу занятий все же успела…голодная и злая, хорошо еще что на первой перемене ухватила в школьном буфете глазированную булку с маком и стакан чая. Нормального чая: в меня-то помои не лезут, и я с тетей Катей — нашей школьной буфетчицей — на эту тему поговорила, и теперь в буфете чай был исключительно «индийский первый сорт», причем завариваемый в большом фаянсовом чайнике. И чайник, и чай там, конечно, моими были, но тетя Катя (да и все остальные работники школы) считали, что это мне поклонники в школу присылают…

Самое забавное, что и от «поклонников» школе тоже много всякого доставалось. Родители-то учеников в основной своей массе были людьми рукастыми и головастыми, а так как большинство из них работали на городских (и очень «закрытых») предприятиях, они уже знали, как через меня всякое с заводов «вынести». Не своровать, я категорически против хищений социалистической собственности, хватит и того, что я «интеллектуальную собственность» со всего мира ворую. И за лето школу полностью «радиофицировали», причем не только нашу, а вообще все школы в городе. Мне это, конечно, влетело в копеечку более чем изрядную, но с денежкой у меня была одна проблема: куры их клевать отказывались, так что…

Бабуля, оказывается, очень ловко распорядилась тем, что я в Сопоте натворила. Потому что даже когда в Лесной опере отключили все динамики, я свой пульт с магнитофонами выключать не стала и все песни были записаны на уровне лучших студийных вариантов. Так бабуля Фиделия только за «Аллилуйю» в одних только США меньше чем за неделю отъела полтора миллиона вечнозеленых, а поток финанса из-за океана еще только нарастал: «Twist in My Sobriety» в Германии и Австрии был все рекорды популярности и было даже непонятно, сколько еще миллионов мне с этой песни упадет. И я даже не говорю о «Only Time» и «Echoes In Rain» Эньи: по ним еще шли переговоры, и там суммы фигурировали вовсе уж сказочные…