Квинтус Номен – Гадина (страница 42)
— Ну, фамилию и поменять можно, или псевдоним взять…
— У нас женщины фамилии не меняют, это было бы предательством по отношению к отцам. Так что я Гадиной родилась — Гадиной и помру!
— Ну и черт с ней, с фамилией… но насчет того, что ты не в СССР росла, я понял. Ладно, обещание с тебя снимаю, а… что там следующее ты обещала, день пионерии?
— Ну да. И я уже знаю, что там дети будут петь и играть…
— Договорились, я буду ждать: уже интересно, что ты стране показать хочешь. Так что до встречи, нуэстра керида нинья! Страна ждет твоих новых свершений! И да, бабушке своей передай спасибо от меня лично за диски эти… ну, которые для пластинок…
Ну да, акцент у Леонида Ильича такой, что мало кто из испанцев его бы понял, но ему это и не надо. Вот интересно, он специально в словаре слова искал, чтобы меня таким манером подбодрить или с тех еще времен помнил? Хотя это неважно, а вот ко дню пионерии концерт нужно было подготовить… очень пионерский: он же не просто так меня «дорогой» обозвал, так что придется термину посоответствовать. Но это-то и вовсе нетрудно, детских прекрасных песен у нас было написано ой как немало, так что главной задачей будет постараться все же за таймлайн концерта не вылезти… раз так в пять. С телевизионщиками об этом концерте я уже договорилась, им нужно-то всего пятьдесят минут эфирного времени заполнить — но именно пятьдесят, мне ответственный редактор программы, которого товарищ Месяцев назначил, раз пять об этом напомнил…
Концерт опять у нас во Дворце снимали, и это было проделать уже просто: я купила (точнее, мне бабуля купила) две германских телекамеры, а телевизионщики мне просто отдали один видеомагнитофон. То есть не просто так отдали, сняв его с работы в телецентре, а отдали тот, который, по их мнению, окончательно сдох. Но так как там сдохла только электроника (механику всю в СССР изготовили так, что она и в эпицентре ядерного взрыва работать смогла бы), то я машинку за выходные починила (выкинув все сгоревшее и поставив все новое, благо мне деятели телевизионных искусств и готовые платы передали — только платы, пустые), и теперь все оборудования для записи программ во Дворце уже «свое» было. И пленки для записи было сколько угодно: магнитофон-то под двухдюймовую пленку делался, а у меня к пульту студийному прилагался шестнадцатидорожечный студийный же магнитофон, и к нему бабуля пленки мне целый грузовик прислала. Правда, я с телецентром этой пленкой щедро уже поделилась, но у меня ее еще очень много оставалось, а видеоголовку я отрегулировала так, что она теперь полностью была совместима с их основной студийной машиной…
И основная проблема у меня оставалась только со школьниками: все же большинство их них «снова играть концерт» не захотели. По причине, меня немного удивившей: почему-то многие родители, посмотрев по телевизору, как их дети отплясывают канкан, решили, что это дело неприличное и провели среди своих отпрысков соответствующую воспитательную работу. Так что нужно было именно родителей «перебороть», вот только времени на это почти не оставалось — и я пошла «по пути наименьшего сопротивления». То есть всех родителей учеников пятого «Б» вызвала на «родительское собрание», но не в школу, а во Дворец (благо, допуск туда у меня был теперь «совершенно свободный» и приглашать я могла кого захочу) — и там, очень кратенько рассказав, что я хочу от их детей получить (причем не мне нужное, а им самим и родителям пятиклашек тоже), тут же, с места не сходя, для них небольшой концерт и учинила. Правда, не с пятиклассниками своими: на этом концерте пели ученики первых, вторых и третьих классов, а музыку играли четвертые и шестые. Ну и часть пятиклашек из «А» и «В».
Ну я же не просто училка музыки и классный руководитель, я вообще Гадина, причем та еще — и все представление тут же на пленку и было записано. Так что концерт был на треть готов, мне остальное тоже было нетрудно без «моих» детишек сделать, но две песни я специально для них «заныкала»: первую и последнюю, потому что сами-то школьники против концерта не возражали, а обидеть «своих» я считала делом совершенно непедагогичным. Но все «мои» родители, концерт посмотрев, все же согласились «еще раз детям выступить разрешить», так что мне удалось концерт записать даже «досрочно». И как раз две песни мои пятиклашки и исполнили — но их, кроме самих исполнителей, вообще никто не слышал.
Еще одно воскресенье я провела в аппаратной телецентра — и там теперь было два «полностью совместимых» «Кадра», причем совместимых и с тем, который у нас во Дворце стоял, а так как «новая электроника» выжимала из видеосигнала все, на что была только пленка способна, даже третья копия по качестве картинки была, пожалуй, даже лучше, чем первая запись на прежних аппаратах. Так что в среду я после обеда (и до позднего вечера) просидела снова в студии, запершись там с единственным режиссером, и с пяти пленок мы все переписали на одну, которую должны были в четверг в эфир пустить. А в четверг, сразу после выпуска «Телевизионных новостей», по первой программе наш концерт и показали.
Концерт, который никто (ну, кроме того режиссера) вообще не видел раньше: Николай Николаевич все же «взял на себя ответственность» и распорядился в эфир пустить «то, что Гадина сделает» без «предварительной цензуры» — и, похоже, не просчитался, хотя режиссер, когда мы перезапись закончили, и поинтересовался у меня:
— А вы уверены, что нас… вас после такого концерта с работы не выгонят?
— Я-то уверена. А даже если и выгонят, горе невелико: уеду обратно к себе в Аргентину, там буду музыку сочинять. И миллионы на этом зарабатывать…
— Ну вы, допустим, миллионы заработать легко сможете, а вот я…
— А вы тут вообще ни одним боком: приказ товарища Месяцева исполнили, а там хоть трава не расти. Но если честно: сам-то концерт понравился?
— Честно? Я даже и не знаю, все очень необычно…
— Это вы пока просто не привыкли, а скоро такое будет из каждого утюга звучать. А мне главное, что детям это понравилось — а если и начальству понравится…
— Я слышал, что ваша музыка товарищу Брежневу нравится…
— Это тоже неплохо, я хочу, чтобы она всем нравилась. Но я все же не червонец золотой, всем нравиться не могу, да и не хочу: много, к сожалению, есть людей, которые уже мне не нравятся, даже в классе у меня один такой нашелся. Ну да ладно, завтра узнаем, скольким людям моя музыка понравится…
— Так можно уже сегодня выяснить: в ночную тут человек двести работает, и если им показать…
— А вот если вы это сделаете, то вам уж точно будет очень сложно себе работенку найти, уж это я гарантировать…
— Да я не в том смысле, упаси господь! Но у меня тоже ведь приказ есть, от Николая Николаевича: до завтрашнего утра изготовить четыре копии для Ленинградской, Киевской, Новосибирской и еще какой-то студий… У вас же пять пленок, а рабочую копию мы уже сделали, так что сейчас на них весь концерт перепишем…
— Хрен вам, оригиналы я затирать не позволю! Я их с собой обратно заберу…
— А можно мне тогда с вами кого-то послать за новой пленкой? А то у нас она в страшном дефиците, а так как копии на другие студии отправлять намечается, то ее мне просто взять негде: ни одна студия свою не отдаст.
— И я не отдам. Сейчас точно не отдам, даже чистую. И вообще эту пленку копировать я разрешу только после выхода концерта в эфир.
— Но вы же не начальник…
— Но пленка-то только у меня есть, причем лично моя.
— С меня начальство голову снимет.
— Не снимет… сейчас, решим проблему бескровным способом.
Я подошла к стоящему в аппаратной телефону, набрала номер:
— Ваше пре… Леонид Ильич, тут, оказывается, Николай Николаевич распорядится четыре копии записи концерта до завтра изготовить, а я считаю, что до демонстрации концерта в эфире его копировать нельзя.
— Ага, исправляешься! Молодец! А почему нельзя?
— Потому что мы только что закончили запись монтажной копии, но вот посмотреть ее и мелкие огрехи монтажа увидеть я просто физически сейчас не смогу. А завтра, отдохнув, я ее свежим взглядом окину, возможно, мелкие исправления сделаю, и вот тогда…
— Гадина, ты знаешь, как называется то, чем ты занимаешься сейчас? Это называется демагогия!
— Нет, это называется перфекционизм. Я хочу людям дать самое лучшее, а не просто хорошее.
— А вот это уже называется… ладно, с тобой спорить я не стану, а то ты и Сопот сорвешь, знаю я вас, творческих личностей. Ладно, разрешаю запись для других студий сделать после выхода в эфир.
— Вы это не мне, а режиссеру записи скажите, он меня ведь и слушать не желает: ему Месяцев приказал, а я для него не начальница.
— Демагог ты… и Гадина, но ты это и без меня знаешь. Хорошо, дай ему трубку…
В четверг, сразу после программы новостей, я сидела и смотрела свой же концерт, который начался «Крылатыми качелями». Очень неплохо песню детишки мои исполнили, и сыграли просто на отлично. Как мне и хотелось, в металл-рок обработке, но именно в симфонической — а Сережа Плотников во время записи просто выше головы прыгнул. Зря он это сделал, он же вообще голос сорвал при этом, по счастью (для меня) не во время записи, но вот после нее он уже и говорил с трудом, так что пришлось его вообще к врачам отправить. Думаю, что с его родителями мне придется «отдельную битву» в ближайшее время выдержать, но постараюсь с этим справиться.