Квинтус Номен – Гадина (страница 38)

Леонид Ильич любил ездить быстро, а в Москве в шесть утра это и проделать не очень сложно, так что через полчаса он, вместе с встретившим его у входа в телецентр Месяцевым, зашел в аппаратную:

— Ну, что там у тебя?

А спустя десять минут он задумчиво произнес:

— Гадина — она гадина и есть, она же на наших глазах все наши оркестры с говном смешала. То, что девочки-школьницы канкан танцуют — это, конечно, не очень по-пионерски, но непристойностей Гадина не позволила, у нее с этим строго, а детишки-то вон как веселятся! А так как они при этом еще и играют музыку сами… Сами играют или кто-то за них за сценой отдувается?

— Сами, все сами. Операторы наши, когда снимали все это безобразие, от удивления дар речи потеряли на полчаса: Гадина их после крыла, сопляками неразумными в смысле обзывала и даже дебилами слепоглухонемыми, так как она хотела какой-то кусок другим планом записать, а, говорит, дети второй раз такое уже исполнить не смогут: кураж закончился. Но ей никто и не возразил даже…

— И я операторов понимаю. Но, думаю, что стирать такое тем более нельзя, раз повторить невозможно. И по телевизору это показать не только можно, но и нужно: и дети старались людей повеселить, и… мы же на весь мир этим прославим советские школы! Если в маленьком городке простые школьники так могут, то… Это все? я могу досыпать ехать?

— Ну, почти все остальное тут уже обычное. То есть для Гадины обычное, опять эти «Барабаны» классику исполняют по-новому, я после такого всегда думаю, уж не разогнать ли оркестр нашего радио и телевидения за унылость и рукожопость. Но вот под конец концерта она такое выдала! Причем режиссер наш случайно услышал, что выдала она это только потому, что девочка, как ее, Люда Синеокова, Гадине пожаловалась, что ей тоже станцевать хочется, а для канкана она просто ростом не вышла.

— И?

— Да погоди ты, сейчас пленку в нужное место перемотают… Она там же костюмы у своей закройщицы заказала, то есть точно до этого ничего такого не планировала. И работы сверхурочные портнихам из своего кармана…

— Да у нее карман побольше всего городского тамошнего бюджета, она из него постройку нового дворца для детишек оплачивает.

— Да я не о том, вот, смотри: это она в понедельник в три дня придумала, а в среду в два детишки уже и исполнили… Ну, как тебе?

— Да уж. Она и балет Большого театра в привокзальный сортир спустила. Этой Синеоковой сколько лет-то?

— Десять.

— Совсем еще ребенок… но «Знак почета» уже заслужила. Или ты иначе думаешь?

— «Знак почета» — это мальчишке, который ее держит. А ей не меньше, чем «Знамя».

— Поразбрасывайся у меня орденами! Хотя, может, ты и прав, но решать будем в ЦК, коллегиально. После того, как весь концерт ты по телевизору покажешь. Весь, ты понял?

— Как говорит Гадина, чего уж тут непонятного… Весь — так весь. А названия произведений мы понизу титрами пустим. Гадина сделала машинку забавную, если с камеры черные буквы на белом фоне передавать, то в канал картинка с другой камеры или с магнитофона идет с белыми буквами. Удобно…

— И у кого такую ее бабка купила? Одной-то, наверное, телевидению мало будет. Правда, вопрос в цену упрется…

— Гадина сказала, что коробочка эта рублей в сто обойдется.

— Так купи!

— Так не у кого! Она ее сама сделала! А схему не дает, сказала, сами смотрите в готовой…

— Не хочет секрет фирмы передавать?

— Хуже: она схему даже для себя не рисовала, из головы ящичек собрала. Из того, что под руку подвернулось, а наши инженеры там половину деталей даже опознать не смогли пока. Да и катушки разматывать и снова наматывать — дело рискованное, после такого машинка и работать может перестать…

— Коля, если она из головы ее придумала, то может и нарисовать схему из головы! Ладно, тебе все равно это не к спеху, а после праздника я ей позвоню. А еще раз этот конец концерта показать можешь?

Чтобы записать финал концерта, мне пришлось срочно кооптировать в группу парня из девятого «А», Гришу Авакумова. Невысокий такой парнишка, хотя, конечно, и повыше Людочки. Но… это про него поэт стих написал «мальчик квадратный ковер выбивает»: плечи у Гриши были как у молотобойца, да и мышцы соответствующие. Но раньше он у меня в ансамбле выступать отказывался, так что пришлось его очень долго уговаривать. Наверное, целую перемену пришлось:

— Григорий, нам для съемок нужна твоя помощь.

— Что-то тяжелое перетащить?

— Выступить, но ненадолго, на один номер.

— Это не ко мне.

— А кроме тебя, у нас никого подходящего нет, а сегодня уже последний день съемок.

— И что я вас смогу сделать? Я же ничего не репетировал даже!

— Да там все просто, без репетиции обойдемся. Ты Людочку Синеокову знаешь?

— Да ее теперь вся страна знает!

— А ты ее поднять можешь? Я имею в виду, вроде как первоклассниц на первое сентября десятиклассники носят.

— Её? Крохотулю эту? Вообще одной рукой!

— Одной рукой не надо, надо, чтобы ты ее на плечах подержал немного.

— Рад бы помочь, но мне просто некогда: мать ругается, что у меня с математикой неважно, я сегодня позаниматься хотел…

— Я тебе с математикой помогу. Так помогу, что ты ее вообще на отлично знать будешь!

— Вы? С математикой?

— А ты порасспрашай ребят, которые у меня хоть раз выступили: как у них дела с уроками? С математикой, с физикой? Я просто знаю, как объяснить так, чтобы потом у людей все в голове сразу уложилось. Так, ты вообще сегодня здоров? Вроде да…

— А что?

— А то, что не напрасно ли я тебя уговариваю: больной мне помочь точно не может. Но, вижу, не напрасно, а математику я тебе уже сегодня объясню, после съемок, причем за час. Ты ведь ее уже знаешь, просто пока она у тебя в голове не отсортировалась правильно… У нас начало съемок в два.

— У нас в два шестой урок только заканчивается.

— А что там у вас? Биология? Я тебя отпрошу, а потом и по биологии помогу пропущенное наверстать. Ну что, пойдем?

— Это во дворец?

— Сначала в кабинет биологии, тебя отпрашивать…

Людочка была девочкой не толстой, а наоборот довольно худенькой, в ней, наверное, и тридцати килограммов не было. А Гриша — парнишка очень крепкий, справится. Так что в среду к съемке я приступила совершенно спокойная. Тем более спокойная, что мы уже успели записать (я специально проверила хрономентаж) восемьдесят две минуты. Немножко, конечно, за лимит выбьемся, но не критично. И когда все подготовились, я, сидя у пульта, очень спокойным голосом скомандовала:

— Ну что, все готовы? Магнитофон… запись пошла, внимание, камеры, поехали!

Людочка, вся из себя в розовом костюме, объявила:

— Поскольку концерт у нас был классической музыки, было бы неправильным забыть замечательного русского композитора Петра Ильича Чайковского. Но концерты его… слишком уж длинные, да и прославлен он больше музыкой к балетам. А балет — его же и танцевать надо, а раз мы с танца начали, танцем и закончим. Правда, мы всего лишь дети, и нам с балетом Большого даже тягаться смысла нет, так что спляшем мы по своему, по-детски. Так, как мы его понимем…

Людочка неторопливо ушла за кулисы (и там бегом бросилась переодеваться), а в зале раздались «чаруюшие звуки» танца маленьких лебедей. Вот только на сцены вышли совсем не лебедята: четверо мальчишек, едва сдерживаясь от хохота (я это хорошо чувствовала благодаря loopback’у) исполнили «танец маленьких лягушат»: я просто «украла» постановку у китайского акробатического балета. И мальчишки мои станцевали не хуже, а затем…

Как там у классиков: воровать — так миллион. Жалко, что не довелось мне живьем или хотя бы целиком этот балет в китайском исполнении посмотреть, так что выдали мы только четыре номера. И я после каждого запись останавливала, девочки меняли диспозицию, и мы продолжали «без перерывов». А Гриша и Людочка солировали, но и остальные девочки «накал страстей» поддерживали нехило: в первом номере, когда у них юбки до полу были, они передвигались по сцене как будто плыли: я этот трюк из знаменитой «Березки» утащила. Но, боюсь, публика это не оценит… с первого раза: то, что выделывали Людочка с Гришей, просто завораживало. А когда девочка, стоя в вертикальном шпагате на голове — у Гриши, не на своей, еще и вращаться стала, я у себя за пультом чуть сама не заорала от восторга. А в финальной сцене у меня даже визг в глотке закончился…

Шапочку специальную я сама для Григория сделала, и ему она понравилась. А вот Людочка — не очень: слишком уж, по его мнению, она тяжелой оказалась. Парень мне пожаловался, что теперь у него на плечах синяки неделю не пройдут. На что я ответила:

— Это такая плата за хорошее знание математики. Ну что, запись концерта закончена, пошли учиться?

— Ы… это, а можно завтра?

— Завтра — можно, и учти: я тебя теперь хоть из-под земли достану, потому что свои обещания всегда исполняю.

И обещание я свое исполнила, что было очень нетрудно сделать: он же на самом деле математику знал, просто слишком уж учительницу боялся. А я знала, что он знает, и что боится — тоже знала: оказывается, я через этот loopback могу про человека очень много интересного узнать. Ну, если захочу, конечно — но знать я это буду ровно до момента завершения контакта. А потом даже моя уникальная память мне ничего подсказать уже не сможет… Или все же сможет?

В пятницу и субботу ничего интересного вообще не было: я, конечно, с детишками в школе всякую музыку послушала, много им про нее рассказала — обычная школьная рутина. И про запись концерта меня никто не расспрашивал, наверное знали, что я ничего все равно не расскажу — а детишки тоже молчали, я с ними заранее об этом договорилась. С ними — после того, как они у меня в гостях побывали — договариваться вообще о чем угодно стало просто. Но работа есть работа, после записи мне даже толком отдохнуть не удалось. Так что я даже половину воскресенья проспала и не посмотрела по телевизору ни демонстрацию, ни дневной концерт. А вот вечером я все же телевизор включила: одно дела свой концерт на мониторе смотреть, пытаясь заметит огрехи — и другое дело просто его смотреть и наслаждаться. А перед самым ачалом этого концерта мне позвонил лично Леонид Ильич и просил: