Квинтус Номен – Гадина (страница 30)

— Борис Леонидович, завтра к вам после обеда из спецстроя приедут, потребности в фондах вы с ними уже обговорите, все будет. Но вы уж без фанатизма пожалуйста, вам — один жилой дом только. А я… извините, мне еще позвонить срочно нужно…

Николай Николаевич мне как родной обрадовался:

— Гадина, тут Светлана Жильцова предлагает объявить сбор среди телезрителей добровольных взносов на инструменты твоему ансамблю, ты как к этому относишься? Мне Леонид Ильич уже про твою идею с дворцом пионеров изложил, так вот, если денег соберут больше, чем на инструменты потребуется, то можно остатки как раз на дворец пустить. Вот только как сбор организовать… если с почтой договариваться, чтобы они бесплатные переводы…

— Глупости все это, народ просто поленится на почту идти. Вы лучше напечатайте в Гознаке билеты безвыигрышной лотереи и их через Союзпечать и распространите.

— А почему безвыигрышной?

— Потому что вся выручка мне пойдет.

— А почему тогда лотереи?

— А это и будет лотерея: заранее ведь никому не известно будет, кому моя новая музыка понравится, а кому нет.

— Ну у тебя и фантазия! Хотя… на сколько билетов-то тогда печатать?

— Пока понятия не имею. Вот завтра после обеда… нет, послезавтра утром скажу. Или вечером, но именно что послезавтра.

— Ну, время пока терпит, твой концерт повторно по телевизору только через две недели пойдет. Зато уже по первому! Так что можешь не спешить, позвони в пятницу вечером или вообще в субботу. Но ты мне обязательно позвони, Гознак тоже не по мановению палочки волшебной все делает…

Во вторник, как я поняла, товарищи из этого «строя» на завод приехали и что-то там с отделом капстроительства обсуждали. А поняла я это потому, что вечером мне позвонил Борис Леонидович и с сильным сомнением в голосе сообщил:

— Елена Александровна, мы вопросы строительства в целом согласовали, но один момент остался не совсем понятным: по нашим предварительным прикидкам выстроить примерно то, что вы мне описали, обойдется в четыре с половиной миллиона рублей. А вот откуда на все это дело пойдет финансирование, спецстроевцам никто не сказал. Вы этот вопрос уточнить не можете? Просто стройку можно было бы уже через неделю начинать, но, сами понимаете, перед началом строительства требуется смету в верхах утвердить: это же не сортир деревенский, тут подо всё нужно бумажки подложить.

— А я вообще не знаю, как здесь это делается, но, думаю, вы мне расскажете. Мое мнение — нужно вам или спецстрою счет открыть в каком-то банке, я туда деньги переведу, и можно будет начинать.

— Хм… А откуда вы их переведете?

— Было бы куда переводить, а источник надеется. Вам не говорили… хотя неважно. У вас телефончик начальника этого спецстроя есть?

— Я, Елена Александровна… я тогда попробую узнать и вам после перезвоню, хорошо?

Ну да, наверняка этот «строй» секретный какой-нибудь, а я тут вся такая с паспортом Аргентины, наверное ко мне уже завтра приедут товарищи и спросят «а зачем вы интересуетесь». Хотя ведь не приедут, я у этих товарищей «консультантом» числюсь… Но вот как организуются в СССР стройки, я пока не выяснила.

В четверг утром Николаю Николаевичу позвонил Леонид Ильич:

— Коля, я насчет твоей затеи с добровольным сбором на инструменты музыкальные. Мне тут доложили, что постройка Дворца, который Гадина наша затеяла за свой счет, нужно будет чуть больше четырех с половиной миллионов, а возможно, и до пяти…

— Понял, побольше билетов напечатаем.

— Да я не о том: у нее денег на такое хватит, она только с пластинок, где музыка с ее новогоднего концерта, уже больше миллиона заработала, а уж сколько за то, что музыку эту по всем программам на радио крутят, сейчас и подсчитать не смогли. Так что, думаю, затею твою можно отменить, я о другом…

— Как отменить? На Гознаке уже и рисунок билета согласовали, вроде сегодня уже в печать отправить должны.

— Да говорю же: хватит ей на ее затеи денег!

— А мы тут с президиумом ВЦСПС еще вопрос обсудили и решили: не один у нас в стране детский хор и оркестр, и всем инструменты нужны.

— А… а я как раз об этом и сказать хотел, что нужно и о других детях подумать. Но раз вы уже все в ВЦСПС согласовали, валяйте. Только я еще хотел насчет именно хороших инструментов добавить: мне тут сообщили, что эта, как ее, челеста, на которой та октябренка играла — она вообще в СССР только у Гадины имеется! Неужели мы не можем их производство у себя наладить?

— А я-то откуда знаю?

— Ты не знаешь, но вот если ты через телевидение у народа спросишь, сколько людям челест этих нужно, да и вообще любых инструментов… пусть хоть письма тебе присылают с пожеланиями, ты над этим вопросом подумай, ладно?

— А чего тут думать-то? У нас есть Гадина, девчонка очень хитрая, ведь, как я понял, она не сдуру все свои вещицы оформляет как симфонии… Я у нее спрошу.

— Ну, успеха тебе в этом начинании, только когда она тебя побьет за дурацкие вопросы, ко мне жаловаться не приходи. А мне пока напиши, кто в профсоюзе про других детишек первым подумал, за такое надо бы человечка и наградить. И да, когда с Гадиной переговоришь, мне тоже звякни: уже интересно, что она еще придумать может…

Вечером в четверг мне Николай Николаевич сам позвонил:

— Гадина, мне уже неинтересно, сколько ты решила билетов этой безвыигрышной лотереи напечатать, без тебя все решили. Но я вот что у тебя спросить хочу: нам поручено узнать, какие инструменты народ больше всего иметь желает, а как опрос по телевизору организовать, мы пока не придумали. У тебя мысли по этому поводу есть?

— Николай Николаевич, вы всерьез ко мне за мыслями обращаетесь? Откуда у меня мысли-то возьмутся? Тем более про телевизор… а если мнение людей вас интересует, то людей сперва нужно поделить на тех, кому музыка интересна и на тех, кому на нее плевать.

— И как ты это проделать собираешься?

— Я — никак. Но, думаю, что билетики лотерейные купят только те, кому интересно, а если вы на обороте напечатаете табличку с перечнем инструментов, где покупатель просто галочку поставить сможет… хотя нет, билет-то он домой заберет… тогда на купоне, которым Союзпечать о продажах отчитываться будет…

— А говоришь, мыслей у тебя нет!

— Есть мысль, и я ее думаю: как все со стройкой дворца обустроить? Я же в советском строительстве ничего не понимаю.

— А в каком понимаешь?

— Да ни в каком!

— И не понимай дальше: этим уже специальные люди занимаются, без сопливых все сделают. Я тебе больше скажу: второго апреля стройку дворца уже и начнут. То есть до второго сметы все уже согласуют, проект утвердят, а через неделю и котлован под фундамент рыть начнут.

— Это девятого, значит? Николай Николаевич, нужно начало строительства такого отдельно отметить, хотя бы небольшим концертом. Вы мне телевизионную бригаду девятого часика в три на стройплощадку не пришлете? Только чтобы они обязательно магнитофон для записи с собой захватили.

— Опять концерт учинить собралась?

— Ну так это дело-то какое: специально для талантливых детей страна строит новый дворец! А так как дети у нас все поголовно талантливые…

— Ладно, чую, что меня все равно скоро с Гостелерадио турнут, так что хоть развлекусь напоследок… А ведь там и День космонавтики на подходе будет… Приедет бригада. Только и ты не подведи: нам хотя бы расходы на бензин и командировочные окупить нужно будет. Светочку присылать?

Глава 12

В пятницу я забежала на минутку в центральную сберкассу города, исключительно, чтобы полюбоваться на циферки на своем счету. Вообще-то у меня это получилось проделать лишь потому, что по пятницам у меня уроки заканчивались в двенадцать: по каким-то таинственным причинам (видимо, исключительно для удобства вкладчиков) эти кассы работали с девяти утра и до половины шестого вечера, а с часу до двух там был обеденный перерыв. Так что я туда успела до перерыва, а привычная уже очередь меня не касалась: меня здесь обслуживали вне всякой очереди. И вовсе не потому, что дочка заведующей в нашей школе училась: я «по закону» являлась «VIP-клиентом», как и любой другой простой советский гражданин… у которого на вкладе хранилось больше пятидесяти тысяч рублей — а у меня денежек на счету было несколько больше.

Я еще в конце зимы узнала (лично от Леонида Ильича), что он «попросил» Фурцеву мне все «авторские» перечислять без задержек, а министриха советской культуры это поручение восприняла как «категорический императив» — и денежка мне теперь на счет переводилась на самом деле каждый день. Вообще-то денежек мне платили — по сравнению с советскими музыкальными корифеями — довольно скудно, но все же на жизнь хватало. Потому что за каждое произведение, которое можно было назвать «симфоническим», мне платили всего по четыре копейки, максимум по пять — а «корифеи» и по шесть загребали. А за мои оркестровки классики мне даже меньше денежек давали, поскольку за «аранжировки» полагалось всего пятьдесят процентов от «базовой ставки» платить, но классика-то это классика, и тут без вариантов мне а карман капало уже по три копеечки. За каждое отдельное издание каждого отдельного произведения. На каждой отдельной пластинке…

Еще мне денежка капала за каждое исполнение этой музыки по радио или по телевизору, и тут уже суммы выглядели повнушительнее: за одно произведение в мой карман шло по тридцать три копейки. Так что только с новогоднего концерта, на котором детишки успели сыграть шестьдесят пьес, в мой карман от щедрот советского телевидения упало целых двадцать рублей. Падало двадцать рублей, от каждого показа концерта падало — а его по разным студиям страны за месяц успели показать только целиком около трехсот раз и «частями» раза в два больше (ну, судя по тому, сколько мне за это уже успели заплатить). Еще эту музыку довольно часто по радио крутили, но не целиком концерты, а только отдельные произведения, и в целом по стране ежедневно мне от радио рублей по тридцать доставалось. Но «живая музыка» даже рядом не стояла с «консервированной»: три-четыре копейки, и даже пять поначалу могли вызвать лишь насмешливую ухмылку, но это была плата за каждое произведение с каждой отдельной пластинки, а пластинки-то мои с подачи Леонида Ильича миллионами штамповались! А на каждой (если «гиганты» считать) произведений было по десятку, так что насмешливая улыбка как-то быстренько испарялась, а если учесть, что за январь моих пластинок (и только «гигантов», всякие миньоны и тем более «гибкие», которые оплачивались тоже «в половинном размере», я даже и не считала) успели отштамповать и продать чуть меньше четырех миллионов, и мимика морды лица мгновенно менялась на восторженно-уважительную.