Квант М. – Лишние детали мироздания (страница 4)

Стены особняка, старые, сложенные из добротного красного кирпича ещё при государе императоре, текли. Они не разрушались, не осыпались пылью, а именно текли, словно густая патока, сохраняя при этом свои очертания. Оконные рамы выгибались наружу, стёкла в них лопались беззвучно, разлетаясь не осколками, а горстями светящейся пыльцы. Это было красиво, завораживающе и абсолютно противоестественно.

Доктор влетел на крыльцо, схватился за перила, и те предательски дрогнули под его ладонью, словно были сделаны не из дерева, а из плохо застывшего студня. Внутри здания царил хаос, но хаос особого, упорядоченного свойства, словно сбой в программе, которая пытается перезагрузиться, но спотыкается об одну и ту же строчку кода.

— Всем сохранять спокойствие! — крикнул Разумовский, переступая порог, хотя понимал, что голос его звучит неубедительно даже для него самого. Как можно сохранять спокойствие, когда законы физики, которым ты доверял всю жизнь, отменяются по щелчку пальцев сумасшедшей старухи?

В холле первого этажа толпился персонал. Алла Матвеевна, старшая медсестра, прижимала к груди папку с историями болезней, словно это был спасательный круг. Рядом с ней жались двое санитаров, крепкие ребята из бывших спортсменов, лица которых сейчас выражали совершенно неспортивную растерянность. Молоденькая практикантка Таня тихо плакала, сидя на корточках у стойки регистрации, и бессмысленно перебирала пальцами рассыпавшиеся скрепки.

— Алексей Филиппович! — выдохнула Алла Матвеевна, увидев доктора. — Что происходит? Связи нет, электричество мигает, а на третьем этаже... там такое... Анна Тихоновна...

— Знаю, — оборвал её доктор, быстро оценивая обстановку. — Где Завхоз?

— Валентин Петрович ещё днём в подвал ушёл, к щитовой. Сказал, стук его этот проклятый найти хочет. С тех пор не возвращался.

Час от часу не легче. Разумовский стянул с себя плащ, бросил его на стойку и начал раздавать указания, стараясь, чтобы голос звучал жёстко и уверенно. Это было его лекарство от паники — делать привычную работу.

— Значит так. Алла, соберите всех пациентов, кто может передвигаться, в обеденном зале. Проверьте по списку. Никакой самодеятельности. Таня, прекратите истерику, немедленно. Вы мне нужны. Идите в правое крыло, к лежачим. Успокойте их, скажите, что идут учения. Если кто-то начнёт... чудить, — он на секунду запнулся, подбирая слово, — сразу зовите санитаров. Вы двое, — он указал на санитаров, — со мной. Пойдём на третий этаж.

— Может, не надо, Алексей Филиппович? — робко спросил один из санитаров, Витя, парень с бычьей шеей и добрыми глазами спаниеля. — Вызовем МЧС? Или пожарных?

— Каких пожарных? — доктор невесело усмехнулся. — Что мы им скажем? Что у нас бабушка стену в светлячков превратила? Что архитектор навязчивым стуком лампочку в камень переделал? Работаем, парни. Это наша клиника, это наши пациенты. Мы за них отвечаем.

Он и сам до конца не верил в то, что говорил, но инерция профессионализма толкала его вперёд. Подниматься на третий этаж пришлось по лестнице — лифт, повинуясь, видимо, чьему-то случайному желанию, застрял между вторым и первым этажами, и из его шахты доносилось ритмичное гудение, похожее на пение тибетских монахов.

Лестница встретила их запахом озона и старой библиотеки. Ступени под ногами вибрировали, и доктор кожей чувствовал, как по зданию прокатываются волны той самой силы, которую выпустила на свободу Анна Тихоновна. Перила, за которые он держался, были покрыты инеем, хотя температура в помещении явно не опускалась ниже комнатной. Иней образовывал странные узоры — спирали, шестерёнки, крошечные мандалы, которые, казалось, двигались в такт неслышимой музыке.

На площадке второго этажа их встретил Максим, тот самый молодой человек с боязнью «грязных» слов. Он стоял, прижавшись спиной к стене, и вид у него был одновременно испуганный и восторженный. В правой руке он держал лист бумаги, на котором что-то лихорадочно рисовал огрызком карандаша.

— Доктор, — прошептал Максим, и голос его дрожал, — вы слышите? Слов больше нет.

— В каком смысле нет? — Разумовский жестом остановил санитаров и приблизился к пациенту, стараясь не делать резких движений. Максим всегда был хрупок, а сейчас, в изменённой реальности, мог выкинуть что угодно.

— Запретных. Грязных. Они все стали чистыми. Смотрите. — Он протянул доктору рисунок. На листе был изображён замысловатый лабиринт, составленный из букв русского алфавита. Буквы сплетались в слова, слова — в предложения, но прочесть их было невозможно, потому что линии были идеально чисты, без единой помарки. — Я нарисовал слово «плесень». Раньше меня бы вырвало от одного начертания. А сейчас — ничего. Красиво даже. Она как кружево.

Доктор взял рисунок. Бумага была тёплой и слегка покалывала пальцы. Он заметил, что в углу листа, там, где Максим изобразил спираль, бумага стала прозрачной. Сквозь неё просвечивал каменный пол лестничной площадки, но не тот, что был под ногами, а другой — старый, покрытый трещинами и мхом, словно в заброшенном храме.

— Идите в обеденный зал, Максим, — сказал доктор, возвращая рисунок. — Там вас ждут. И постарайтесь больше ничего не рисовать. Хотя бы пока.

Пациент кивнул и послушно зашагал вниз. Разумовский проводил его взглядом и только сейчас заметил, что стена, к которой прижимался Максим, изменила цвет. Из бледно-зелёной, больничной, она стала тёмно-синей, а по ней плыли, медленно вращаясь, серебристые точки, в точности как звёзды в ночном небе. Он моргнул, и видение исчезло. Почти исчезло — на том месте, где голова Максима касалась штукатурки, остался отпечаток, слабо светящийся внутренним светом.

Третий этаж встретил их шквалом ветра, хотя все окна были закрыты. Ветер пах лавандой и нагретой на солнце хвоей, что было совершенно невозможно в середине осени. Он дул из коридора, из того самого тупика, где находилась загадочная подсобка. Но сейчас доктора интересовала другая дверь — палата Анны Тихоновны.

Дверь была открыта настежь. Вернее, она исчезла. В проёме, там, где раньше висело тяжёлое деревянное полотно, теперь колыхалось серебристое марево, как раскалённый воздух над асфальтом в жаркий полдень. Изнутри палаты доносился тихий, монотонный голос — Анна Тихоновна разговаривала сама с собой, или, может быть, с кем-то невидимым.

— Семнадцать, — доносилось до них, — восемнадцать, девятнадцать... Нет, девятнадцать — это уже не подходит. Возвращаемся. Семнадцать, шестнадцать, пятнадцать...

Разумовский шагнул вперёд и, преодолевая сопротивление, вошёл в палату. Ощущение было такое, словно он проходит сквозь плотную завесу из миллионов крошечных пузырьков, лопающихся о кожу. Санитары, Витя и Коля, последовали за ним, но двигались они неуклюже, зажмурившись, как дети.

Палата Анны Тихоновны изменилась до неузнаваемости. Стена, выходящая в сад, отсутствовала напрочь. Вместо неё зиял проём, через который была видна улица, но не та, что окружала клинику. Там, за проёмом, расстилался луг, поросший густой, по пояс, травой, а над лугом висело небо с двумя лунами. Одна луна была знакомая, желтоватая, в кратерах. Вторая — алая, словно раскалённый уголёк, и она заметно пульсировала, разбрасывая по лугу длинные тени, которые двигались независимо от источника света.

Анна Тихоновна сидела на своей кровати, подобрав под себя ноги, и выглядела она как шаманка, сошедшая со страниц этнографического альбома. Её седые волосы, обычно собранные в тугой пучок, рассыпались по плечам и искрились, словно в них запуталась паутина с каплями росы. Глаза её, воспалённые и красные, смотрели на вошедших с выражением спокойного, умиротворённого безумия.

— А, доктор, — сказала она, прерывая свой счёт. — Вы пришли. А я вот думаю, какой сейчас год? Там, — она махнула рукой в сторону луга, — растёт трава, которая пахнет так, как пахло в детстве, когда я гостила у бабушки в деревне. Но ведь та деревня сгорела в восемьдесят втором. Вся, дотла. И бабушка умерла. А трава осталась.

— Анна Тихоновна, — доктор осторожно присел на край кровати, стараясь не смотреть на алую луну, чей свет вызывал неприятное жжение в сетчатке. — Расскажите мне, что вы сделали. Только спокойно и подробно.

— Я посчитала, — просто ответила она. — Я всю жизнь считала, доктор. Вы знаете. Складывала, вычитала, делила. Я думала, что борюсь с числами. Что они меня мучают. А оказалось, они мне что-то говорили. Просто я неправильно их слушала. Числа — это язык. Древний, как мир. И число семнадцать — не проклятие. Это ключ. Отмычка. Им можно открыть замки, которые держат реальность на привязи.

Она подняла руку и медленно, раздельно, произнесла: «Сем-над-цать», трижды, и на третьем слове коснулась пальцем воздуха. И воздух расцвёл. Буквально. В точке касания возник сложный, переливающийся перламутром цветок, который через секунду осыпался лепестками, превратившимися в изящных, вырезанных из лунного света бабочек.

— Видите? — прошептала Анна Тихоновна. — Творение. Не разрушение. Я могу создавать. Я, которая всю жизнь боялась выйти из дома. Я, которая считала себя ничтожеством, обузой. Оказывается, я — демиург.

У доктора пересохло во рту. За его спиной санитар Витя судорожно крестился левой рукой, Коля, напротив, застыл с открытым ртом, не в силах отвести взгляд от инопланетного пейзажа за окном. Разумовский понимал, что ситуация выходит из-под контроля стремительно, как поезд с отказавшими тормозами. Если Анна Тихоновна, поддавшись эйфории, продолжит «творить», последствия могут быть катастрофическими. Она ведь не контролирует процесс. Она, как и Петровский, просто нащупала способ взаимодействия с тканью мироздания, но не понимает ни границ, ни цены.