Кутрис – В иных мирах (страница 49)
Карты одна за другой взмыли в воздух.
Лицо Громовержца раз за разом озаряла тень улыбки. А меня посещали уведомления о повышении репутации.
— Благодарю ещё раз. Вполне возможно,
Интересно, что именно Громовержец имеет в виду под «справедливостью»? Да и как в этом может помочь накопитель, пока не понятно. Но, чую нутром, Кронид непременно сообщит свою волю.
— Повелитель, — решил я уточнить вопрос с моим искалеченным мечом, — во время турнира мой верный клинок сильно пострадал, и раз ты обещал ускорить время для доспеха, может быть, ты заодно и для ромфеи проявишь свою милость?
— Наглость! — гневом вспыхнули глаза олимпийца. Но почти сразу погасли. — Не будь ты победителем, это стоило бы тебе изрядно репутации. Но я милостив и щедр.
Зевс протянул в мою сторону свою левую руку, и я, не мешкая извлек две карты. Пока мстительное божество не передумало.
Карты вырвались из моей руки. И вместо того, чтобы перелететь в длань Зевса, просто зависли в воздухе.
— Через две сотни минут ты сможешь получить их назад полностью восстановленными, — тихо проронил Кронид, окружая парящие карты мутным маревом.
Помнится, Хродгар хотел заполучить торбу работорговца. И мой трофей стоит опустошить. А дар из восемнадцати рабов, что могут вспыхнуть всепожирающим светом при смерти, можно всучить гневному божеству.
Усмехнувшись про себя, я тихо проговорил:
— Благодарю, повелитель! Я хотел бы тебе вручить ещё два неполных десятка юнитов, что мне достались вместе с одной из торб.
— Иномирные юниты — это как несомненно ты знаешь, ключ к проникновению в их родные миры, не вызвав при этом подозрений их божков.
Марк Туллий хмыкнул:
— Или вторжению.
— Стратегумахос, ты верно мыслишь, — в голосе Зевса прорезалась сталь. — Моя власть распространяется на многие миры.
Вспомнил, чем кончили Мать-свет и Отец-тьма. О чем рассказывал Соловей. Герои приносили трофеи из иных миров, но власть своих богов не распространяли. Возможно, это и было ошибкой, которую Громовержец не хочет повторить. Как знать.
— Чего же ты медлишь? — голос Кронида вновь громыхнул сталью.
— Повелитель, — я сглотнул, — эти юниты при смерти могут вспыхнуть ярким всепоглощающим пламенем, по крайней мере один из них уже это проделал.
— Умереть в моих владениях можно только по моей воле, — усмешка мелькнула сквозь бороду. Да и первое слово Громовержец чуть выделил.
Пожав плечами, я призвал всех юнитов скопом. Как только они проявились, их всех укутала пелена, которую я уже видел, когда передавал Зевсу захваченных пленных караванщиков.
— Приветствую, владыка! — раздался от входа мелодичный голос Лаксиэль. — Я прибыла на твой зов.
Кронид кивнул, жестом приглашая альвийку подойти ближе. И как бы продолжая движение руки, он сделал замысловатый взмах дланью, и все застывшие юниты исчезли. А меня вновь настигло сообщение о повышении репутации.
— Это все дары, что ты хотел мне воздать? — в голосе Громовержца смешались нотки гнева и радости.
Какой интересный вопрос. Ответив утвердительно, можно накликать гнев, а при ином ответе нужно что-то ещё даровать. Так что решил ответить уклончиво, как это мог бы сделать хитроумный царь Итаки.
— Повелитель, — начал я через пару мгновений после того, как склонил голову в почтительном, но не раболепном поклоне. Подняв голову и встретив его испытующий взгляд, я продолжил, — трофеи турнира велики и разнообразны, как моря, омывающие Олимп. Я принес тебе то, что считал наиболее достойным твоего величия и полезным для твоих замыслов: душу еретика для твоего пантеона, оружие для твоей справедливости и ключи к мирам для твоей власти.
Я сделал небольшую паузу, давая словам проникнуть в грозного собеседника, прежде чем продолжить с оттенком почтительной тайны.
— Но разве может смертный за один миг постичь всю глубину нужд бессмертного владыки? В моих хранилищах остались иные плоды победы над другими героями: доспехи, что хранят следы чужих клинков, разрушенный стальной гигант, что будет интересен Пелиту, твоему потомку, самоходная колесница о двух колесах и неповоротливый пулемёт, чья мощь усилит армию, ведомую твоим стратегумахусом. Если среди них найдется что-то, что порадует твое сердце или позабавит твой взор, повели, и я с радостью воздам это тебе. Или укажи, что должно быть сделано с ними во славу Олимпа. Твой слуга внимает твоему слову.
— Хитро! Словно я вновь слышу голос Лаэртида, — в словах Зевса промелькнули какие-то странные нотки радостного сожаления. — Да будет так! Тем более вот и мой потомок пожаловал.
Глава 27
Затишье перед бурей.
— Приветствую, повелитель! — Пелит степенно кивнул, взгляд его скользнул по собравшимся. — Рад всех вас видеть в здравии.
И, словно бы только что увидев, окинул меня пристальным взором:
— Друг мой, я вижу, ты стал несоизмеримо сильнее, нежели день назад. В подвиге, что ты совершил, было много противников, чью жизнь ты оборвал?
Только я хотел ответить, как меня прервал раздраженный голос Зевса.
— Фламмифер поведает о своём подвиге позже, — голос Зевса рокотал, словно приближалась неумолимая гроза, заглушая любые другие звуки. Каждое его слово отдавалось легким дрожанием в каменных плитах под ногами. — Но призвал я вас в том числе и в связи с недавним его триумфом.
— Мы слушаем, повелитель, — Пелит мгновенно склонил голову, вся его поза выражала почтительное внимание.
Громовержец небрежным мановением руки развеял парящий в воздухе полупрозрачный образ Геи, словно досадную мошку смахнул. Хмыкнув, он продолжил уже более спокойным, но не менее властным тоном, смотря не на нас, а в какие-то неведомые дали:
— Как вам известно, божок урукхаев намерен возвести свой храм, и войску моему под предводительством Марка Туллия предстояло этому воспротивиться.
Все мы вразнобой кивнули. Кронид, казалось, не обратил на это внимания. Его взгляд по-прежнему был устремлен куда-то вдаль. Продолжил он всё тем же непререкаемым тоном:
— Мой сильнейший Герой, — он кивнул в мою сторону, — в дар принес мне нечто бесценное: малый алтарь с заточенной душой верховного жреца культа Извечной тьмы Тильмиро.
Пелит одобрительно хмыкнул. Его глаза блеснули интересом, который я не раз у него видел, когда он исследовал иномирных героев. Лаксиэль же удивленно вскрикнула, прикрыв рот изящной ладонью. Она прошептала что-то себе под нос на своем шипящем и текучем языке.
— Сейчас я призову павшего жреца из небытия, и если он присягнет мне на верность, то ты, дитя мое, — Зевс испытующе посмотрел на альвийку, — отправишься на родину свою.
Мир моргнул. Ощущение было почти таким же, как и во время мгновенного перехода на миссию. Но в этот раз не мы переносились. Будто само пространство сдвинулось вокруг нас. Мы все оказались чуть в стороне, а сам Олимпиец восседал на своем сияющем троне, возвышавшимся теперь в центре зала. Чуть ниже трона застыл в почтительной позе Пелит.
Из пустоты, прямо перед троном соткался поверженный мной жрец. Он был абсолютно обнажен, а его темная кожа казалась пепельной на фоне сияния трона. Затравленно оглядевшись, он мгновенно нашел меня взором. Его глаза, полные ненависти, впились в меня, словно кинжалы.
— Ты жив лишь по воле моей! — голос Зевса лавиной обрушился на альва, заставив его вздрогнуть. — И коли ты мечтаешь воплотить Извечную тьму, то тебе лучше внемлить мне! А не выискивать мнимых обидчиков среди моих Героев. Твоя судьба — прах или величие решается здесь и сейчас!
Лицо альва исказила гримаса.
— По крайней мере, я проиграл сильнейшему, — он выдохнул, и звук был похож на шипение змеи. Затем он с невероятным усилием повернул голову к Крониду. — Что ты хочешь от меня, Зевс?
— Я хочу? — Кронид разразился смехом, который грохотал, как обвал в горах, заставляя вибрировать воздух. — Я хочу? Я милостиво разрешаю тебе присягнуть мне. Когда я воплощу Извечную тьму, которой ты поклонялся, она встанет подле меня не как враг, а как союзник. Она войдет в мой пантеон. Ты будешь её голосом и силой в мире смертных. Или… — Зевс не договорил, но в его взгляде читалось обещание вечного небытия.
Лицо альва посерело. Его тонкие губы оттянулись, обнажив острые зубы в беззвучном оскале. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, на которой выступили капельки темной крови. Казалось, он вот-вот взорвется от ярости и унижения. Но затем он выпрямился, и в его глазах загорелся холодный расчетливый огонь мщения.
— Горе побежденным! — прошипел он сквозь зубы, а в его голосе почувствовались и затухающий гнев, и тоска, и принятие судьбы. — Если я увижу, как рухнет владычество Светлых, как знойный ветер пустыни очистит их проклятые кости от плоти, а голова Сильвануса упадет к подножию твоего престола… Тогда я согласен. Да прибудет Извечная тьма мне свидетелем! И да направит моя ненависть её клинок!
Внимание! Клятва принята!
Слова клятвы впервые возникли не только перед альвом, а наяву перед всеми нами, окутавшись при этом небольшими молниями. Наверное, ввиду важности произошедшего.