Кутрис – Осколки миров (страница 4)

Сунув едва зародившееся пламя в берестяную кучку, я принялся аккуратно подкладывать в начавший весело трещать костерок собранный накануне хворост.

Накинул на плечи почти высохшее пальто и в первом приближении соорудил какое-то подобие шалаша. В животе утробно заурчало. Но здраво рассудил, что лучше поесть с утра.

— Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, а ужин отдай врагу, — негромко произнёс я себе под нос.

— Буду считать, что ужином я уже поделился. Так что стоит дождаться утра.

Снова выпил весь скопившийся сок и, сделав ещё несколько насечек на берёзе, отправился спать.

Закинув ещё хвороста и накрывшись немного влажным пальто, снятым с трупа, попытался уснуть. Но сон так и не шёл, и, проворочавшись ещё около получаса, я вылез из шалаша. Уложив на землю спасательные жилеты, устроился на них и принялся вглядываться в незнакомые звезды.

Меня, конечно, могло каким-то чудом забросить в южное полушарие, что объяснило бы неведомый облик неба. Но вот луна и в южных широтах выглядела бы неизменно. Что не скажешь о незнакомом синеватом серпе, что показался из-за горизонта и который совершенно не был похож на привычный мне облик луны. Да и березы явно намекали на весну.

До рези в глазах я вглядывался в туманный полумесяц, на котором четко проглядывали синие и зеленые проплешины. Как будто в небо закинули глобус неведомой планеты. И меня пронзила дикая мысль: то ли я попал в далекое прошлое, когда луна была другой, или же, наоборот, в будущее, когда колонисты с Земли изменили её до неузнаваемости. Ну и самый невероятный вариант: я оказался совсем в другом мире.

Пялясь в ночное небо, я приметил, что как минимум с десяток звёзд не движутся совместно со своими товарками, а как будто потихоньку меняют своё положение. Может, это, конечно, какие-нибудь планеты, да вот только в прошлом у меня никогда не удавалось увидеть сразу несколько небесных спутников Земли. Так что я всё больше и больше склонялся к своей третьей версии.

Перебравшись под защиту шалаша, я незаметно для себя уснул, провалившись в неглубокий и тревожный сон.

Проснулся замерзший под самое утро, как только начал алеть восток. Закинул остатки хвороста в практически потухший костерок.

И пока я чуть согрелся утренней гимнастикой, разгоняя кровь, на западе на мгновение вспыхнуло пламя. Не успел я испугаться, как осознал, что это всего лишь солнце отразилось от какого-то стекла или полированного железа во многих километрах отсюда.

Поискал глазами какую-нибудь ветку, а когда нашел подходящий сук, то с силой воткнул в землю, направив другой конец в ту сторону, куда стоит наведаться и проверить, что именно так задорно блестит. Может, удастся выйти к людям.

Попутно собрал ещё хвороста и вновь насытив костерок, покопался в пожитках, ища консервный нож. И к моему не малому удивлению, его не обнаружил. Так что, примерившись, я начал потихоньку подрубать банку короткой саблей с верхнего края. И как только образовалась короткая прореха не длиннее дюйма, я вставил в него кончик клинка и аккуратно взрезал банку по всему кругу.

Неожиданно меня прервало тихое короткое рычание, отдалённо похожее на то, что я слышал в уссурийской тайге.

Рывком ушёл в сторону, перекувырнувшись через голову. И с удивлением увидел, как напротив меня из воздуха проявились вначале синие, словно бирюза, глаза, а вслед за ними проявилась и крупная, размером с рысь, кошка кипенно-белого цвета.

— Ты ещё что за кот-баюн? — вырвался у меня хриплый вскрик.

Глава 3

Цена бессмертия.

Коротко рявкнув, белоснежная рысь взвилась в воздух, прямо с места, прыгнув в мою сторону. Ее тело странно замерцало в полете, частично растворяясь и исчезая с глаз, а пасть с обнаженными клыками была нацелена мне в горло.

Лишь каким-то чудом я увернулся, развернувшись и бросив тело вправо. А туша хищника едва прошелестела по плечу, ударив кончиком пушистого хвоста по лицу. Отскочив в сторону, я выхватил наган и судорожно взвел курок. С тихим щелчком провернулся барабан, и вслед за ним негромко щёлкнул боёк.

— Бля! Бля, Бля! — с каждым возгласом я вновь взводил курок и пытался выстрелить в приземлившегося хищника. Но, похоже, недолгое пребывание в воде привело мои патроны в негодность…

Метнул в оскаленную морду тяжёлый револьвер и левой рукой выдернул из ножен саблю. Полуневидимая тварь, мерцающая и порой исчезающая наполовину, тихо рявкнула, отбив передней лапой брошенный револьвер. Ее глаза, такие странные, с чуждым для рыси бирюзовым цветом, оценивали меня с каким-то человеческим разумом.

Недолго. Бьющий в стороны пушистый хвост замер. Подобравшись, тварь вновь взвилась в прыжке. Готовый к этому, я держал клинок обратным хватом и не сводил с твари глаз. Едва тварь зависла в воздухе, я, пригнувшись, рванул в сторону и наотмашь рубанул снизу вверх. Удар провалился странным образом сквозь исчезнувшую тварь, но, завершив удар, я перехватил рукоять правой ладонью. Резко выпрямив ноги, я рванул тело в сторону опускающейся твари и нанес рубящий удар сверху. И он оказался более удачен — задняя часть кошки проявилась в момент удара, и ярко-алый рубец пробороздил левый бок твари.

Утробно взревев, монстр мгновенно развернулся. Пробороздив когтями землю, тварь прыгнула, целясь мне в горло. Но в неверном свете рассвета время словно задержало свой бег, и я успел шагнуть влево, уворачиваясь и вновь пытаясь ударить, в этот раз снизу вверх.

Мой удар, направленный в мягкое подбрюшье, увы, не достиг цели. Рысь, казалось, предвидела его. Она расплылась в воздухе, как дым, пропуская сталь сквозь себя. Я чуть не потерял равновесие от провала в пустоту.

В тот же миг она материализовалась за моей спиной. Она обманула. Зацепившись когтями за березу, тварь извернулась, успев зацепить меня. Я почувствовал ледяное дуновение и жгучую боль в правом плече. Ее когти вспороли кожу и мышцы, как нож мокрую бумагу. Вскрикнув от неожиданности и боли, я инстинктивно бросился вперед, кувырком откатываясь от места удара. Кровь тут же пропитала рукав рубахи, горячая и липкая.

Рысь стояла в пяти шагах, низко припав к земле. Алый рубец на боку зиял, но, казалось, лишь подстегнул ее ярость. Глаза горели холодным безумием. Она снова собралась прыгнуть. Ее мускулы напряглись под белоснежной шкурой, начавшей вновь терять четкость.

«Невидимая… Значит, слепая?» — мелькнула отчаянная мысль. Я вспомнил «Человека-невидимку» Уэллса и полемику ученых мужей по поводу того, что совершенно невидимое существо должно быть слепым.

Боль в плече пронзила мозг, но яростный адреналин перекрывал ее. Я не стал ждать прыжка, перехватил клинок обеими руками. С диким хриплым воплем, больше похожим на рык самого зверя, я сам бросился на нее, не рубя, а тыча саблей вперед, словно штыком. Вспомнились японские атаки в Уссурийской тайге: стремительные, прямые, смертельные.

Это был чистый инстинкт и отчаяние, помноженное на выучку. Я не целился, вложив в удар всю оставшуюся силу, всю ярость, весь страх, направляя острие туда, где мгновение назад видел ее грудь.

Сталь встретила сопротивление вспарываемой плоти. Раздался глухой мокрый звук, и дикий, нечеловеческий вопль боли разорвал утреннюю тишину. Рысь проявилась полностью, отчаянно дернувшись назад. Сабля, глубоко вошедшая под переднюю лапу в область груди, с хрустом вырвалась из моих рук, оставшись торчать в ее теле.

Рысь зашаталась, зашлась кровавой пеной из пасти. Попыталась сделать шаг ко мне, но передняя лапа подкосилась, и кошка издала жалобный хриплый вой.

Я стоял, согнувшись и тяжело дыша, опустив левую руку на колено. Кровь стекала по раненому плечу, капая на землю. Правая рука висела плетью, горя дергающей болью.

Рысь попыталась сделать еще один неуверенный шаг, потом другой. Каждое движение давалось ей с неимоверным трудом. Ее звериные глаза были наполнены невыносимой болью, от которой даже увлажнились слезой. Закачавшись, она остановилась и завалилась на бок. И больше не рычала, лишь кровавые пузыри лопались в оскаленной пасти.

Мощные лапы судорожно дернулись раз, другой, потом замерли. Только хвост еще бил по земле в предсмертной агонии, а затем и он затих. Глаза еще смотрели на меня в немой ярости, и в момент, когда они окончательно погасли, мельтешение на периферии моего зрения вспыхнуло ярчайшей вспышкой, сложившись в короткую фразу на латыни:

Initiatio completa. Bene venias ad immortalitatem.

Тряхнул головой, отгоняя странное наваждение. И, к моему облегчению, горящая фраза растворилась, забрав с собой и мельтешение на периферии зрения.

Боль жгла плечо, голова гудела, а воспаленный разум раз за разом переводил латинскую фразу на русский: «Инициация завершена. Добро пожаловать в бессмертье». Слова, хоть по отдельности и понятные, но вместе складывались в какую-то странную белиберду. Да и откуда они взялись? Что за провидение вмешивается в мою жизнь? Но ответов у меня по-прежнему не находилось. Оставалось лишь плыть по течению, стараясь выжить.

Сквозь туман боли и шока пробилась горькая усмешка. Хорошее начало для бессмертного — истекать кровью незнамо где с изодранной рукой после драки с кошкой размером с овчарку. А может, я и вовсе просто в доме призрения лежу связанный в смирительной рубашке и вижу неведомые сны…