Кутрис – Осколки миров (страница 20)

Интересно, из какого года он сюда попал? Может, он ровесник крымской войны? Мысли о том, что этот человек мог воевать против русских в турецкую войну, а теперь бреет меня в затерянной крепости между мирами, вызывали лёгкое беспокойство.

Что-то буркнув по турецки, брадобрей смахнул последние волоски с моего лица влажной тряпицей.

— Спасибо, — сказал я, вставая.

— Ян перевел мои слова:

— Danke, Herr Ahmed.

Цирюльник лишь махнул рукой.

Ян, разглядев меня со всех сторон, с воодушевлением воскликнул:

— Ну вот! Теперь совсем славный молодец! Прямо хоть к полковнику на смотр становись. Сейчас давай в столовую, а то желудок к горлу подступает, тем более как раз обед в разгаре.

Следующей остановкой нашего «турне» стала замковая столовая — огромный шумный зал с длинными деревянными столами, где царила атмосфера, знакомая любой армии мира. Воздух был густым от запаха еды, табачного дыма и гула десятков голосов, говорящих на разных языках. Мы получили по миске густой мясной похлёбки с чёрным хлебом и нашли свободное место за столом, где сидело несколько солдат. Их разговор — смесь немецких и славянских наречий, был мне непонятен, но по тону чувствовалось обычное солдатское братство.

Обед прошёл прошёл быстро и почти молча. Я был слишком поглощён мыслями, переваривая не столько пищу, сколько события этого дня, что успел мне принести, едва перевалив за полдень.

После трапезы мы вернулись в шумную, пропахшую потом и кожей казарму. Послеполуденная лень уже начала разбирать некоторых солдат, растянувшихся на койках.

Я зашел к фельдфебелю Веберу и доложился, что его приказания исполнены.

Он окинул меня одобрительным взглядом и выложил на стол кожаный мешочек, звякнувший о стол.

— Тут твое жалование за полмесяца авансом, — и, похоже, предвидя мой вопрос, куда их здесь тратить, продолжил:

— В кабак сходить, гулящей девке заплатить, иль на купить что-нибудь в лавке крепостной.

— Спасибо, господин Вебер, — по-немецки ответил я, уже успев разузнать, как произносятся эти нехитрые слова.

— Свободны, — махнув рукой, фельдфебель вновь склонился над бумагами.

Ян, ожидавший меня за дверью, казалось, был заряжен неиссякаемой энергией. Он уверенно повёл меня в угол, где располагалась «оружейная комната». По сути, несколько стеллажей и верстак с тисками, закреплённый у стены.

— Ну что, Петр, начнём с азов твоего нового лучшего друга, — сказал он и снял со стеллажа мою штурмовую винтовку. После чего, убедившись, что я наблюдаю, с привычной лёгкостью извлёк магазин, передёрнул затвор, чтобы убедиться в отсутствии патрона в патроннике, и с щелчком на корпусе передвинул какой-то переключатель. Все его движения были отточены до автоматизма. — Это Sturmgewehr 90, или просто Эстигиви 90. Штуковина умная, но любит, чтобы с ней обращались с уважением.

Он положил винтовку на верстак.

— Первое правило — это чистота. Пыль здесь вездесуща, а песок в механизме — это верная смерть в самый неподходящий момент. Чистим после каждого выхода. А сейчас я покажу тебе, как она разбирается.

Ян принялся методично, не торопясь, разбирать оружие, называя каждую деталь сначала по-русски, а потом пытаясь подобрать немецкий аналог.

— Затворная рама… возвратная пружина… газовый поршень… — Его пальцы, несмотря на грубоватость, были удивительно ловкими. — Видишь? Конструкция проще, чем у твоей старой «мосинки». Меньше деталей — надёжнее. Но и внимания требует больше.

Я наблюдал, стараясь запомнить каждое движение. Мой опыт с трёхлинейной оказывался бесполезным. Это было как сравнивать вёсельную лодку с пароходом. Ян вручил мне одну из разобранных частей.

— Держи. Почувствуй вес. Материал — не сталь, а какой-то сплав. Лёгкий, но зато прочный. — Он помолчал, глядя, как я осторожно поворачиваю деталь в руках. — Странно, да? В твоё время о таком могли только в романах Жюля Верна прочитать. А для меня это было обычным делом. Пока не оказался здесь.

В его голосе снова прозвучала та же нота отчуждённости, что и во время рассказа про родителей. Эта винтовка была для него таким же обломком исчезнувшего мира, как для меня мой наган.

Мы провели за разборкой и сборкой больше часа. Сначала у меня ничего не получалось: пальцы не слушались, пружины выскальзывали. Но Ян терпеливо поправлял, показывал снова. Постепенно я начал улавливать логику устройства. Это была не просто механическая рутина: это был ритуал познания, единственный способ обрести хоть какую-то власть над тем орудием, от которого теперь зависела моя жизнь.

— Неплохо для первого раза, — наконец буркнул Ян, когда я с некоторым усилием, но всё же вставил на место последнюю деталь и щёлкнул затворной задержкой. — Завтра на стрельбище попробуем пострелять. Она, — он кивнул на винтовку, — тебе сама расскажет о себе лучше любого инструктора. Отдача у неё мягкая, но прицел… С прицелом придётся разбираться.

Пока мы возились с винтовкой, Ян, отвечая на мои вопросы, рассказал о Маяке, возвышающемся в двадцати верстах от «Зигфрида». Идеальное место для высматривания новых несчастных, что провалились сюда. Но, увы, нормального подъёма наверх у него не было, а все попытки скалолазов забраться по внешней стене непременно заканчивалось неудачей.

Рассказал, где в замке расположены лавка, где можно потратить жалование — от патронов до часов из будущего и мыла из прошлого. И как найти кабак, совмещённый с публичным домом, где при желании можно за день просадить все жалование.

К вечеру, когда в казарме зажгли тусклые лампы, я сидел на своей койке и снова разбирал и собирал винтовку, уже без подсказок. Действия ещё не стали мышечной памятью, но уже не были хаотичными. Шершавый материал приклада, холодный металл ствольной коробки, эти ощущения постепенно становились привычными.

Из-за двери канцелярии появился фельдфебель Вебер. Он окинул казарму своим всевидящим взглядом, который на мгновение задержался на мне, и коротко кивнул. Словно удовлетворённо отмечая про себя, что с новым ресурсом все в порядке. Не говоря ни слова, он скрылся за дверью.

— Видишь? — тихо сказал Ян, растягиваясь на верхней койке. — Старик заметил. Он ценит, когда не зря кормят. Выспись хорошенько, капитан. Завтра, я чувствую, начнётся самое интересное.

И, вторя его словам, раздался звук, будто десяток горнов затрубили сразу.

Глава 13

За воротами Зигфрида.

Ян сразу оживился и спрыгнул с койки. Достав сапоги, он принялся обуваться.

— О, кажется, интересное начинается, — бросил он, наматывая портянку. — Дозорные пробили тревогу. Заметили белый столб и немалый. Так что учебные стрельбы отменяются. Это сигнал общего сбора. Выходим.

Его движения стали резкими, точными и лишёнными всякой суеты. В глазах я прочитал не страх, а холодную настороженную сосредоточенность и предвкушение чего-то, что ли. В общем, из недавнего веселого соратника он превратился в волка, учуявшего добычу или опасность.

В казарме всё изменилось в одно мгновение. Ленивая послеобеденная истома была сметена вихрем деятельности. Солдаты, ещё минуту назад дремавшие или чинившие амуницию, теперь срывались с коек точно по команде невидимого офицера. Воздух наполнился лязгом затворов, звонкими щелчками магазинов, грубыми окликами и тяжёлым дыханием. Никакой паники, только отлажено заработавший механизм, приводимый в движение одним-единственным сигналом.

Я застыл на пару секунд, всё ещё сжимая в руках разобранный затвор своей винтовки. Мой разум, только начавший привыкать к причудливому, но размеренному ритму жизни форта, с трудом переключался.

— Петр, шевелись! — рявкнул Ян, на ходу натягивая разгрузочный жилет. — Собирай свой «конструктор» и получай боекомплект! Через пять минут построение на плацу!

Я встрепенулся. Пальцы, только что учившиеся нежному танцу с механизмами, теперь стали непослушными. Я попытался вставить затворную раму назад, но она зацепилась за направляющие. Проклятие! Глубокий вдох. Я заставил себя успокоиться, вспомнил движения Яна — плавные, уверенные. Щелчок. Всё встало на свои места.

Собрав винтовку, я бросился к оружейной комнате, где уже выстроилась очередь. Солдаты молча, с каменными лицами получали от армейского писаря пачки патронов, гранаты. Атмосфера была густой, почти осязаемой — смесь адреналина, решимости и того самого страха, в котором не признаются, но который витает в воздухе, как запах грозы.

Мне всунули в руки десять полупрозрачных магазинов и две «бомбочки». Это были странные обтекаемые предметы, мало похожие на те кустарные «банки» с динамитом и бикфордовым шнуром, что мы швыряли под Мукденом. Компактные гранаты ощущались в ладони холодным и смертоносным грузом. По примеру соратников один магазин я вставил в винтовку, четыре магазина с гранатами пристроил в разгрузке, а оставшиеся магазины засунул в вещмешок. С непривычки закончил все последним, но все же справился, когда мы находились уже у самого выхода из казармы.

Когда мы высыпали на внутренний плац, уже сгущались сумерки. Где-то левее от нас уже строилось еще два взвода нашей роты. Но небо на горизонте пылало неестественным зловеще-багровым заревом, словно там, за краем Степи, полыхал чудовищный неукротимый пожар. В этом адовом свете и строилась наша рота. Фельдфебель Вебер, неподвижный и грозный, как скала, обходил строй. Его острый всевидящий взгляд выискивал малейшую слабину, малейший признак неуверенности, будто выстругивал из людей идеальный смертоносный инструмент.