Кутрис – Осколки миров (страница 12)
И словно в ответ на мои самые мрачные мысли, со стороны маяка, откуда я ждал если не спасения, то хоть какого-то ответа, внезапно поднялась и заклубилась пыль. Сердце моё на миг замерло, а затем забилось с бешеной силой. «Всадники!» — пронеслось в голове первое объяснение. Не менее десятка всадников.
Но почти сразу же облегчение сменилось леденящим недоумением, а затем и щемящим страхом. Пыльный шлейф нёсся слишком быстро, слишком ровно и монотонно, без привычного переливания лошадиных спин и смутных очертаний всадников в седлах. Гул, долетевший до меня, был не топотом копыт, а каким-то сухим надрывным тарахтением, словно ржавые шестерни какого-то исполинского механизма вцепились друг в друга.
Вскоре силуэты проступили сквозь марево, и надежда моя сменилась изумлённым недоумением. Всадников не было. Вместо них по степи, подпрыгивая на кочках, нёсся самый диковинный экипаж, какой я только мог вообразить. Сама концепция самодвижущейся повозки была мне, конечно, знакома — в газетах писали об «автомобилях». Я даже видел пару таких дымящих и трещащих диковинок на улицах Петербурга. Но это…
Это было нечто иное.
Он походил на короткий приземистый тарантас, но… без лошадей. И без каретной упряжи. Корпус его, покрытый пылью и следами былых ударов, был склёпан из листового металла, а вместо привычных колёс на деревянных спицах — четыре огромных, на диковинных резиновых шинах с могучим змеиным протектором. Сверху вместо кожаного тента была натянута какая-то пятнистая, словно армейская ткань. А спереди отблескивали два круглых стеклянных ока фар, бросая яркие блики от солнечного света.
Экипаж с рёвом, пыхтя и выбрасывая из-под колёс клубы пыли, нёсся прямо на меня, и я застыл на месте, охваченный смесью любопытства и первобытной осторожности. Рука сама потянулась к пистолету в кармане, но я понимал, что с левой руки особенно-то прицельно не постреляешь. Впрочем, если подпустить поближе…
Не доезжая до меня двух десятков метров, «тарантас» с визгом резко затормозил, подбросив в воздух клубы рыжей пыли. Утробный рёв мотора сменил тональность на недовольное прерывистое урчание. Едва пыль начала оседать, как обе двери распахнулись, и из машины выскочили двое.
Они двигались резко, по-военному чётко. Оба были одеты в потрёпанную пятнистую форму незнакомого мне образца. Их лица скрывали тёмные очки и пыль.
Винтовки в руках были короткими и угловатыми, совсем не похожими на знакомые мне «мосинки». Чёрный металл холодно блестел на солнце. Стволы были направлены прямо на меня.
Тот, что был ближе, властно махнул рукой, приказывая оставаться на месте, и прохрипел что-то на лающем отрывистом языке. Мой слух с трудом уловил знакомые корни. Немецкий? Да, но не совсем. Это был какой-то грубый, искажённый, словно пропитанный дымом и железом диалект.
Ледяная волна страха пробежала по спине. Выпустив рукоять пистолета, я медленно, очень медленно поднял руки, показывая, что безоружен и не представляю угрозы.
— Je ne comprends pas! — выкрикнул я на чистом французском языке дипломатов и образованных людей моей эпохи, надеясь, что, возможно, они его понимают. — Je suis seul! Je ne vous veux pas de mal! (прим. автора.
Второй человек, выглядевший помоложе, что-то коротко бросил своему напарнику, не сводя с меня прицела. Его винтовка казалась продолжением рук. Они переглянулись, и в их позах появилось лёгкое замешательство. Французский, видимо, был им не слишком знаком. Старший, не опуская оружия, сделал шаг вперёд. Его взгляд, скрытый за стёклами очков, скользнул по моей запылённой, местами прожжённой одежде, по старому баулу у ног и клинку за поясом.
Он снова что-то сказал, на этот раз более медленно, тыча пальцем в землю перед собой. Приказ был ясен и без перевода: не двигаться с места. Но теперь в его голосе сквозь грубый акцент проскальзывало не только недоверие.
Тот факт, что меня сразу же не прикончили, вселил в меня слабый, но упрямый лучик надежды. Я сделал очень медленный плавный вдох и начал говорить, четко артикулируя, произнося слова по-русски, готовясь при неудаче повторить ту же фразу на мёртвых языках — латыни и древнегреческом.
— Я мирный человек, — начал я по-русски, вкладывая в голос всю возможную искренность. — Я заблудился. Ищу помощи.
Старший солдат слегка наклонил голову. Его поза выражала скорее любопытство, чем агрессию. Он перехватил взгляд напарника.
— Kommen Sie aus Polen oder so? — с нескрываемым сомнением произнёс он, и моё сердце ёкнуло. Значит, русская речь им, как минимум, знакома. Они приняли меня за поляка.
— Нет, — я покачал головой, стараясь говорить максимально разборчиво. — Я подданный Российской Империи. Офицер.
Вторая часть фразы сорвалась сама собой по старой забытой привычке представляться. Солдат помладше фыркнул, искажённая усмешка скривила его губы под слоем пыли.
— Ach, Russland! — он произнёс это с каким-то странным знакомым пренебрежением, которого я не ожидал услышать. — Glasnost. Vodka. Gorbatschow.
Он выпалил эти слова отрывисто, как заклинание, тыча пальцем в мою сторону. Они прозвучали как насмешка, как набор ничего не значащих для меня звуков. «Водка» была понятна, но «гласность»? «Горбачёв»? Эта фамилия ничего мне не говорила. Но по тону было ясно: он связывал меня с чем-то, что вызывало у него презрительную усмешку.
Старший что-то коротко и резко бросил ему, заставив смолкнуть и вновь сосредоточиться на прицеле. Но его собственный ствол винтовки опустился на пару сантиметров. Он сделал ещё один шаг вперёд. Его скрытый взгляд теперь изучал меня с пристальным, почти научным интересом.
Он усмехнулся. Издал короткий, сухой звук, словно он что-то для себя решил и поставил в уме галочку. И коротко скомандовал, врезая слово в воздух, словно гвоздь:
— Umdrehen! — И чтобы не было недопонимания, повторил свой приказ универсальным круговым движением пальца. Хочет, чтобы я повернулся. По всей видимости, для обыска.
— Und nimm deine Hände runter, — добавил он, чуть помедлив. И сделал жест, будто смахивал что-то с ладоней. Похоже, руки можно и опустить.
Я медленно, преувеличенно плавно, повиновался. Развернулся спиной к ним, чувствуя, что каждый мой мускул напряжён до предела, в ожидания удара прикладом или выстрела в спину. Руки я опустил, но пальцы остались полусогнутыми, наготове. Доверия к ним у меня не было ни на грош.
За спиной раздались неторопливые, чёткие шаги старшего. Слышно было, как скрипит подошва о камень, как поскрипывает амуниция. Я замер, смотря перед собой невидящим взглядом в мёртвую степь, пытаясь угадать его намерения по звуку.
Его руки, грубые и сильные, двинулись по моей спине, бокам, ногам, ощупывая карманы, ища скрытое оружие с профессиональной, безразличной быстротой. Он нашёл пистолет в кармане пальто, вытащил его, на мгновение задержался, оценивая вес и модель, и швырнул его позади себя на землю. Металл глухо стукнул о камень. Затем его пальцы нащупали рукоять японского кинжала за поясом. Он выдернул его, осмотрел скошенное лезвие и с тем же безразличием отбросил прочь.
Потом он отступил на шаг.
Вспышка в затылке. И я провалился в темноту.
Глава 8
В плену.
Сознание вернулось ко мне медленно и нехотя. Я пришёл в себя в кромешной тьме. Не в той, что наступает с ночью, а в густой, спёртой, почти осязаемой темноте подземелья или запечатанного склепа. Первым на авансцену сознания вырвалось обоняние. Воздух был тяжёл и сладковато-гнилостен, пропах прелой соломой, потом, ржавым металлом, запахом мочи и дерьма.
Потом пришла боль. Не одна, а целый хор. Дирижировал им тяжёлый раскалённый молот, мерно бившийся о наковальню изнутри моей черепной коробки. Каждый удар отзывался тошнотворной волной от висков до самого основания шеи. Вторила ему тупая знакомая нота в плече, где шрамы от когтей рыси напоминали о себе жгучим воспалённым пульсом.
И, наконец, накатила жажда. Всепоглощающее животное требование влаги. Горло было пересохшим и шершавым, как наждачная бумага. Язык прилип к нёбу неподъёмным грубым комом. Голод пока был тише. Лишь сводящая спазмом пустота под рёбрами. Но я знал, что скоро он заявит о себе в полный голос.
Я попытался пошевелиться и издал хриплый непроизвольный стон. Тело затекло и одеревенело. Подо мной скрипела и осыпалась прелая солома, тонким слоем лежавшая на холодном каменном полу. Я провёл по нему ладонью — шероховатый, покрытый слоем пыли и какой-то мелкой трухи.
Сколько я здесь? Часы? Сутки?
Мысли путались, с трудом пробиваясь сквозь свинцовую пелену боли и слабости. Последнее, что я помнил… Вспышка в затылке. Угрюмые лица солдат в странной пёстрой форме. Рёв их самоходной повозки… Значит, меня не прикончили. Взяли в плен. Но зачем? Кому я мог быть нужен в этом богом забытом мире?
Сдавленный кашель вырвался из пересохшего горла, и я замер, прислушиваясь к эху. Оно было коротким, глухим, упёршимся в близкие твёрдые стены. Помещение было маленьким. Очень маленьким.
Собрав волю в кулак, я заставил себя сесть. Мир поплыл перед глазами, в висках застучало с новой силой. Я упёрся спиной во что-то холодное и шершавое. Вытянув вперёд руки, я через пару десятков сантиметров наткнулся на противоположную стену. Скорость, с которой моё личное пространство нашло свои границы, повергла в лёгкий шок. Это была не комната. Это был каменный мешок. Карцер.