Курбан Саид – Девушка из Золотого Рога (страница 29)

– Если ты будешь меня сердить, – сказал Хаса, взяв ее лицо в свои руки, – если ты меня разозлишь, я затащу тебя в операционную и вырежу тебе гланды. После этого восемь дней ты не сможешь говорить и тебе придется лежать в постели. Вот что тебе за это будет.

– Какой ты жестокий, – рассмеялась Азиадэ и отпустила Хасу.

Он довольно плюхнулся на подушки.

– Спи, – сказала она, выключив свет.

Хаса безмятежно заснул, но к Азиадэ сон не шел. Она думала о жизни, оказавшейся неразрешимой головоломкой. В селах Анатолии, в степях Туркестана, в лагерях кочевников раз в год женщина пряталась в кустах или в черных войлочных шатрах. Мужчины сидели у костров и молились, пока женщина рожала ребенка. Потом приходили мужчины, перерезали пуповину, и ребенок кричал, сучил ножками и тянулся ротиком к материнской груди. В шатрах не было никаких служанок, а у машины было четыре ноги, длинная морда, и называлась она верблюдом.

Азиадэ вздохнула. Ей было непонятно, почему верблюд был важнее ребенка, который сучит ножками и тянется к груди. Она закрыла глаза и на мгновение увидела тонкие изогнутые брови Марион и светлые колючие глаза человека, которому она была предназначена.

Потом она заснула.

Глава 20

– Это очень хорошо, ханум, что вы так пунктуальны.

Джон Ролланд стоял у стола на террасе отеля.

– Садитесь, – сказал он, подавая ей стул. Он был чрезвычайно вежлив и разговорчив. – Вы должны знать, ханум, что с моим другом, Сэмом, я могу говорить лишь о проблемах внешнего мира, а в мире чувств он глух и нем. Я буду любить вас очень сильно, во мне нерастраченный запас любви, потому что мне кажется, что до сих пор я не любил никого.

Азиадэ молчала. Странно, что этот человек называл ее «ханум» и обладал нерастраченным запасом любви.

– Мы должны будем скоро уехать, – продолжал Ролланд, и в его мутных глазах промелькнуло что-то вроде нежности. – Я получил сегодня известие. Фирма, на которую я работаю, заказала мне сценарий к новому фильму – что-то в роде «Хозяйка пустыни». И вот они хотят, чтобы я отправился в Гадамес, в ливийскую пустыню, за новыми впечатлениями. Мне бы не хотелось ехать туда одному. Поедемте со мной. Мы будем два месяца ночевать в палатках, пить верблюжье молоко и вести кочевой образ жизни. Это будет нашим свадебным путешествием. Потом мы поедем в Нью-Йорк. Там вы произведете на свет принца. А затем мы переедем в Калифорнию и будем жить в бунгало. Знаете, когда империя распалась и мир для меня утратил прежние очертания, я решил, что жизнь кончена. Я и сам не знаю, как попал в Америку. Поначалу я даже голодал, голод – это очень неприятная вещь. Но я этого не замечал, мне казалось, что для меня больше нет места в этом мире. Потом меня подобрал Сэм. Я перестал голодать, но моя жизнь не обрела с этим смысл. Теперь все должно быть по-другому.

Джон говорил, оглушенный собственными словами. Да, женщины были шумными игрушками, еще более никчемными, чем бутылка хорошего виски. Мужчина без родины должен мечтать, работать, иметь головную боль и думать о смерти. Но эта женщина была не просто женщиной, не какой-то шумной игрушкой – она была подарком исчезнувшей родины принцу Абдулу Кериму, островком в океане чужих жизней. Первые Османы были кочевниками, прошедшими по всей Азии. У кочевника нет родины, его родина – палатка. Где ее разбили, там и родина. Азиадэ должна стать его палаткой.

– Мы выедем в ближайшие дни, ханум, прямо в Ливию.

Азиадэ смотрела куда-то в сторону. «Ливия, – думала она, – черная палатка кочевников. И первый принц должен появиться на свет в Нью-Йорке. Но я не произведу на свет первого принца».

Она заставила себя посмотреть в лицо Ролланду. Его худощавый профиль был прекрасен.

– Принц, – сказала она, – я писала вам из Берлина о своей любви. Вы мне ответили и освободили меня на вечные века. Я нашла другого мужчину, который нуждается во мне. Это несправедливо с вашей стороны – разрушать чужие дома, после того как вы отказались от собственного. Я не могу следовать за вами.

Она говорила медленно и смотрела ему прямо в глаза.

– Я писал, не зная вас тогда, – ответил Ролланд, – и нет ничего предосудительного в разрушении чужих домов. Все настоящее построено на развалинах прошлого. Фатих Мухаммед построил Стамбул на развалинах Византии. Османской империи не было бы без разрушения Византии. Кто ваш муж? Неверный, который не может по достоинству оценить то, что ему принадлежит, в этом я точно уверен. Вы всегда будете для него чужой. А я – я люблю вас.

Ролланд ничего не знал о ночи, проведенной на аллеях венского парка и на кровати возле Хасы, который пил коньяк и говорил о Марион.

Азиадэ слабо улыбнулась. Жизнь порой действительно слишком сложна для девушки из Стамбула.

– Я больше не ваша подданная, – сказала она жестко. – Вы отказались от меня. Теперь я австрийка, жена австрийца и, если позволит Аллах, стану матерью австрийцев. Слишком поздно, Ролланд. Воины разрушают чужие дома, но они не просят при этом помощи у женщин. И мой муж не является неверным. Он обладает властью над жизнью и смертью и происходит из правоверного семейства из Сараева.

Она замолчала. Лицо Ролланда посерело и сморщилось. На лбу обозначились продольные морщины. Глаза стали мутными, гордыми и чужими. Азиадэ посмотрела на него, и вся жизнь Ролланда пронеслась у нее перед глазами. Изгнанник, бедняк, который без устали носился по всему свету. Когда-то он был заложником во дворце на Босфоре, не имея понятия о том, что происходит за его пределами. Оставшись беззащитно обнаженным в этом чуждом ему мире, он сейчас просил у нее одеяний, укрытия. Он был воплощением бессилия древнего рода. Она с любовью и сочувствием посмотрела на него, потом склонилась над ним и коснулась его руки.

– Абдул Керим, я не могу, я не имею права. Ты что, не понимаешь? Может, я и люблю тебя, Абдул Керим, но я не могу теперь.

Он молчал, вопросительно глядя на нее.

– Подожди немного. – Азиадэ уже не понимала, что говорит. Она крепко сжимала его руку, и казалось, ею управляет некая неведомая сила. – Подожди немного! – словно охваченная каким-то внезапным видением, воскликнула она страстно и отчаянно. – Может, мой муж бросит меня! Тогда я приду к тебе, Абдул Керим. Но я не могу разрушать дома.

Абдул Керим, вновь принявший обличье Ролланда, засмеялся. Он отнял руку и ровно сел в кресле.

– Чудесно, ханум! Священный дом Османов должен ждать, пока неверная собака выкинет свою жену из дома. Вы же любите меня, вы же хотите уйти ко мне. В ваших глазах, руках, губах я читаю знаки любви. Вы любили меня, когда проезжали мимо моего дома на Босфоре. Вы любили меня, когда писали мне из Берлина, и вы любите меня сейчас, когда сидите возле меня. Любовь ко мне – ваш долг. Но вы трусливы, ханум, просто трусливы, хотя не должны быть такой, ведь вы османка.

Азиадэ молчала. Чего ей это стоило, молчать сейчас, знала только она.

Джон поднялся.

– Ваш покорный слуга, ханум, – сказал он, как того требовал этикет стамбульских дворцов.

– Идите с улыбкой, принц, – отчеканила Азиадэ предписанную протоколом фразу и осталась сидеть, со втянутой в плечи головой, уставившись в даль.

Абдул Керим прошел через холл отеля и поднялся по лестнице. Уже на лестнице он снова превратился в Джона Ролланда, пропойцу-сценариста, которому предстояло собирать в Ливии впечатления для своего нового фильма.

Ожидавший его в номере Сэм Дут бросил на Ролланда любопытствующий взгляд. На ночном столике стояла нетронутая бутылка виски. Вчера Джон не испытывал жажды. Теперь же он наполнил стакан и залпом осушил его.

– Ага, – сказал Сэм, сразу смекнув, в чем дело.

– Я просто собака. – Джон снова налил виски. – Мои предки покорили три континента, а я не смог покорить одну женщину. – Он сел на краю кровати. Стакан дрожал у него в руках. – Мне не нужна никакая женщина, – выпалил он вдруг. – Мне не нужна родина. Мне нужен только виски.

– Ага, – повторил Сэм. «Да, теперь Джон явно обезумел», – подумал он. – Зачем тебе эта женщина? – заговорил он, тоже потягивая виски, но, в отличие от друга, маленькими глотками. – В мире так много других. В Африке я найду для тебя наложницу. Поехали в Ливию. Европа не стала благодатной почвой для тебя.

– Поехали в Ливию, – согласился Джон, уставившись в свой стакан. – Пьянице не нужна ни женщина, ни три континента, ни дом на Босфоре. – Он начал медленно стягивать с себя одежду. – Я буду спать, Сэм. Исчезни! Телеграфируй паше в Берлин о том, что его дочь плохо воспитана.

Сэм поднялся, неодобрительно качая головой. Невозможно поверить в то, что предки Джона смогли покорить Византию.

– Иди спать, – сказал он. – И хотя я не управляющий гаремом принца, но возьму это дело в свои руки, потому что я хороший человек и прощаю тебе разорение Византии. Через три дня я все улажу.

Он ушел, а Джон рухнул в постель.

Выйдя из отеля, Сэм Дут направился в кафе неподалеку от Оперы, где просидел какое-то время, попивая турецкий кофе. При виде этого мирно сидящего человека никто из посетителей и не подумал бы, какую бурную деятельность он планирует развить.

Сэм Дут был умным человеком. Он должен был доказать Джону, что там, где отказывают Осману, грек получает свое. Это подстегивало его честолюбие. Он небрежно держал в руках десятишиллинговую банкноту и со скучающим видом смотрел на официанта, склонившегося над ним и докладывающего о возрасте, прошлом, привычках и круге друзей Хасы.