Курбан Саид – Али и Нино (страница 38)
Затем наступил день большого парада. По городу маршировали военные отряды. Паша, весь увешанный орденами, проехал на коне мимо выстроившихся солдат и отдал честь новому знамени. Нас переполняли гордость и благодарность, мы забыли о различиях между шиитами и суннитами и были готовы отдать жизнь за османского халифа, расцеловав сухую руку паши. Лишь один Сеид Мустафа стоял в стороне, отделившись от толпы, и всем своим видом выражал ненависть и презрение. Среди всех звезд и полумесяцев на тунике паши он заметил болгарский военный крест, который глубоко возмутил его как символ чужой веры на груди мусульманина.
После парада Ильяс, Сеид и я сидели на бульваре, усеянном осенней листвой. Друзья затеяли яростный спор по поводу основных идей нового государства. После всех кампаний и боев в Гяндже, после бесед с молодыми турецкими офицерами и опираясь на свой собственный военный опыт, Ильяс-бек убедился, что единственным способом спастись от нашествия русских в будущем было проведение европейских реформ, причем как можно быстрее.
– Я утверждаю, что можно строить крепости и дороги, вводить реформы, оставаясь при этом правоверным мусульманином! – возбужденно кричал он.
Сеид хмурил брови, глаза его были усталыми.
– Можешь пойти еще дальше, Ильяс-бек, – произнес он хладнокровно, – скажи еще, что можно пить вино, есть свинину и оставаться при этом правоверным мусульманином. Европейцы уже давно установили, что вино полезно для здоровья, а свинина – питательна. Конечно же, правоверным мусульманином можно остаться, только архангел, стоящий во вратах рая, не поверит этому.
– Между участием в параде и свининой большая разница, – рассмеялся Ильяс. – А между свининой и вином – никакой. Турецкие офицеры открыто пьют вино и носят кресты на своей униформе.
Я слушал доводы друзей.
– Сеид, – обратился я к нему, – а можно спать на кровати, есть с помощью ножа и вилки и оставаться при этом правоверным мусульманином?
Сеид улыбнулся:
– Ты всегда будешь правоверным мусульманином. Я видел тебя в день мухаррама.
Я молчал. Ильяс-бек отодвинул назад папаху.
– Это правда, что вы перестраиваете дом на европейский манер: с современной мебелью и светлыми обоями?
– Да, все верно, Ильяс-бек.
– Это хорошо, – решительно произнес он. – Мы теперь будем жить в столице. В страну нашу станут приезжать иностранные консулы. Нам нужны будут дома, где мы сможем принимать их, нужны будут женщины, которые смогут поддержать беседу с женами дипломатов. У тебя, Али-хан, как раз такая жена и скоро будет подходящий дом. Ты должен работать в Министерстве иностранных дел.
Я рассмеялся:
– Ильяс-бек, ты рассуждаешь о моей жене, моем доме и обо мне так, словно мы кони, которых готовят к международным соревнованиям. Ты, кажется, думаешь, что я перестраиваю дом в угоду национальным интересам.
– Так и должно быть, – сурово произнес Ильяс-бек.
И вдруг меня озарило, что он совершенно прав и что все и вся должно было отныне служить интересам нового государства, которое мы хотели построить на неплодородной, иссушенной солнцем почве Азербайджана. Я отправился домой. Узнав, что я не возражаю против паркетных полов и живописных полотен на стенах, Нино счастливо рассмеялась, и глаза ее засияли, как в ту ночь в лесу у родника Печапюр.
Я стал часто выезжать верхом в степь и лежать там часами до ярко-красного заката солнца на западе. Мимо меня проходили турецкие войска. Но сейчас офицерские лица выглядели озабоченными и напряженными. Ибо вся шумиха, связанная с созданием нового государства, отдалила от нас грохот пушек и мировой войны. Но где-то очень далеко, под давлением врага, отступали союзники турок – болгары.
– Фронт прорван, и удержать его невозможно, – сообщили турки, перестав пить шампанское.
Новости доходили редко и были подобны ударам молнии. В далеком порту Мудрое на борт английского броненосца «Агамемнон» поднялся сутулый человек с опущенным взглядом. Это был министр Военно-морского флота Великой Османской империи Гусейн Рауф-бей, которого халиф уполномочил подписать договор о перемирии. Склонившись над столом, он подписался на клочке бумаги, и на глаза паши, который все еще властвовал в нашем городе, навернулись слезы.
На бакинских улицах еще раз раздалась песня о Туранской империи, но теперь она звучала как погребальный плач. Полностью экипированный паша снова проехал верхом перед строем солдат с неподвижными лицами. Священное знамя Османского дома было спущено, барабаны пробили дробь, и паша отдал честь рукой в белой лайковой перчатке. Затем солдаты стали колоннами покидать город, оставляя память о стамбульских мечетях, великолепии дворцов на Босфоре, худощавом старике-халифе с мантией пророка на плечах.
Через несколько дней я стоял на бульваре и наблюдал, как за островом Наргин появляются первые корабли с английскими оккупационными частями. У генерала были голубые глаза, тонкие усики и сильные широкие руки. Город наводнили новозеландцы, канадцы и австралийцы. Британский флаг развевался рядом с нашим. Фатали-хан позвонил мне, приглашая прийти к нему в министерство.
Он сидел в глубоком кресле, устремив на меня жгучий взгляд:
– Али-хан, почему вы до сих пор не состоите на государственной службе?
Я не нашелся что ответить.
– Я всем сердцем принадлежу своей стране, Фатали-хан, – взглянув на разложенные на его столе толстые папки, виновато ответил я. – Готов выполнить любой ваш приказ.
– Я слышал о вашей способности к иностранным языкам. Сколько времени вам понадобится, чтобы выучить английский?
Я смущенно улыбнулся:
– Фатали-хан, мне не придется учить английский, я его уже знаю.
Откинув массивную голову на спинку кресла, он молчал. Затем вдруг спросил:
– А как поживает Нино?
Я был потрясен. Премьер-министр спрашивал меня о моей жене, игнорируя все правила этикета.
– Благодарю, ваше превосходительство, хорошо.
– А она тоже знает английский?
– Да.
Он снова замолчал, поглаживая свои длинные усы.
– Фатали-хан, – тихо произнес я, – я знаю, к чему вы клоните. Через две недели наш дом будет готов, а у Нино в гардеробе полно вечерних нарядов. Мы говорим на английском, а за шампанское я сам заплачу.
Губы под усами расплылись в улыбке.
– Прошу прощения, Али-хан. Я совсем не хотел вас обидеть. Но нам действительно нужны такие, как вы. Не у всех европейские жены, древняя родословная и представительный дом. Возьмите меня, к примеру: у меня никогда не было денег, чтобы изучить английский, не говоря уже о доме или жене-европейке.
Он выглядел усталым.
– С сегодняшнего дня вы назначаетесь атташе западноевропейского отдела. Ступайте к министру иностранных дел Асадулле. Он объяснит вам суть работы. И… не сердитесь только… Мне, право, неудобно спрашивать вас об этом. Но вы успеете закончить ремонт дома через пять дней?
– Да, ваше превосходительство, – ответил с уверенностью я, почувствовав себя так, как будто предал старого и верного друга.
Я отправился домой. Пальцы Нино были вымазаны в шпатлевке и краске. Она стояла на стремянке, прибивая к стене гвоздь для картины. Она бы очень удивилась, узнав, что служит своей родине, прибивая этот гвоздь. Я ничего не сказал ей, а только поцеловал вымазанные пальцы и позволил приобрести ледник для хранения иностранных вин.
Глава 28
«Есть ли у вас тетя? Нет, у меня нет тети, но мой слуга сломал правую ногу. Ты любишь путешествовать? Да, я люблю путешествовать, но по вечерам предпочитаю есть только фрукты» – предложения в самоучителе английского языка были ужасно глупыми. Нино захлопнула книгу:
– Думаю, нашего английского хватит, чтобы выиграть сражение. Ты когда-нибудь пробовал виски?
– Нино! – в ужасе воскликнул я. – Ты говоришь прямо как в этом самоучителе.
– Это говорит о вполне понятном психическом распаде, Али-хан, причиной которому непонятное желание служить родине. Кого мы сегодня принимаем?
Она старалась казаться безучастной, но у нее не совсем получалось. Я перечислил имена всех английских дипломатов и офицеров, которые собирались удостоить нас своим присутствием сегодня вечером. Спокойно выслушав меня, Нино гордо подняла голову. Она знала, что ни один министр и ни один генерал в Азербайджане не обладали тем, что было у ее мужа: утонченной женой, получившей западное образование, происходившей из благородного рода и говорившей на английском. Она поправила вечернее платье и посмотрела в зеркало.
– Я попробовала виски, – мрачно произнесла она, – оно ужасно на вкус, прямо противно. Наверное, поэтому его смешивают с содовой водой.
Я обнял ее за плечи, и она с благодарностью посмотрела на меня:
– Странная у нас жизнь, Али-хан. То ты меня запираешь в гареме, то превращаешь в доказательство культурного прогресса страны.
Мы спустились в гостиную. В комнате стояли вымуштрованные слуги, а на стенах висели картины с пейзажами и изображениями животных. По углам были расставлены мягкие кресла, а на столах красовались вазы с цветами. Нино зарылась лицом в ароматные лепестки роз:
– Ты помнишь, Али-хан? Помнишь, как я приносила тебе воду из долины, когда мы жили в ауле?
– А что тебе нравится больше?
Взгляд Нино стал мягким и задумчивым, а мой вопрос остался без ответа. Раздался звонок в дверь. Губы ее задергались от волнения. Но это были всего лишь родители Нино и Ильяс-бек при полном параде. Он прошелся по залу, тщательно рассматривая все, а затем восторженно кивнул.