Кун Кун – Стеклянный мир (страница 4)

Подобных игр у кузенов было так много, что ими можно было доверху заполнить жестяную банку из-под печенья, которую Чжоу Вэй хранила в книжном шкафу. Игры буянили и бесились внутри банки, наполняя детство Чжоу Вэй грохотом погремушки-барабана.

Дети второго дяди, Цзяхэ и Цзялэ, служили Чжоу Вэй лучшими товарищами по играм. Цзяхэ был старше Чжоу Вэй на год, а она, в свою очередь, родилась на год раньше Цзялэ. Все трое словно с равной скоростью сошли с одного конвейера. В ту пору, когда Чжоу Вэй еще нетвердо стояла на ножках, Цзялэ держал ее за одну руку, а Цзяхэ хватался за другую. Так они и стояли, от младшего к старшему, образуя три крепко-накрепко сцепленные друг с другом ступеньки. От этого зрелища взрослые заливались смехом и вытаскивали свои «мыльницы», чтобы сфотографировать детишек. Трое маленьких человечков были закутаны в толстые стеганые куртки, поверх которых были нацеплены некогда белые, а теперь изгвазданные донельзя слюнявчики – своего рода журналы учета безумных игр за текущий день, которые дети заполняли парой-тройкой грязных следов от найденных в печи угольков, несколькими прилипшими зернышками риса и золотистыми пятнышками от сока, брызнувшего из очищенного апельсина. От ощущения неловкости происходящего на лицах малышей проступала смесь смущения и растерянности. Волнуясь, они стояли рядком, словно пойманные на месте преступления незадачливые воришки. Позади них раскинулось мандариновое дерево. Ярко-желтые плоды висели на ветвях, виднеясь сквозь мелкую темно-зеленую листву, и будто поглядывали за суетой троицы внизу.

Какое-то время они втроем были почти что не разлей вода. На время каждых летних каникул Чэнь Сянлань упаковывала Чжоу Вэй вместе с ее дорожной сумкой и запихивала в «буханку» бурого цвета. Фамилия водителя «буханки» тоже была Чэнь, оттого Чэнь Сянлань называла его братцем. Из раза в раз она говорила одни и те же слова:

– Братец, сделай милость, пригляди за ней.

Получив оплату и бросив короткий взгляд на сжавшуюся в углу салона Чжоу Вэй, словно на пыльный багаж, шеф Чэнь самодовольно задирал подбородок:

– Не волнуйся, можешь на меня положиться.

«Буханка» направлялась к дому второго дяди, на самую дальнюю из планет, куда Чжоу Вэй заносили ее странствия. Туда нельзя было добраться ни на автобусе, ни на велосипеде, ни на каком-либо другом виде городского транспорта. Только и оставалось, что полагаться на трясущийся похожий на жука микроавтобус.

Чего Чэнь Сянлань не знала, так это того, что, даже заплатив, Чжоу Вэй могла примостить свою попу только на треть изодранного и дырявого сиденья. Остальные две трети водитель придерживал для двух других поп. Ну а припозднившимся попам приходилось застывать в полуподвешенном состоянии в воздухе. Дакроновые, вельветовые, джинсовые – все они покачивались и напряженно подрагивали в такт движениям кузова. Люди напротив поп тоже подрагивали и не сводили глаз с соседей, больше всего боясь влететь им лицом в зад при резком торможении. Однако в такие моменты не было разницы между лицами и попами: и те и другие ждали, когда же их наконец довезут, равно как и курица, которая время от времени кудахтала в мешке из-под мочевины у ноги одного из пассажиров. Но люди не кудахтали, а лишь постепенно наполняли салон «буханки» своим дыханием, в котором чувствовалась одинаковая усталость. Бесконечно извилистая горная дорога завихрялась в похожий на шуруп сон, который вкручивался и вкручивался в небосвод, точно пытаясь пронзить его. И все же в итоге проткнуть удалось только короткую дрему пассажиров. Машина неожиданно остановилась, и на пару секунд кузов содрогнулся, словно умирающий в финальной агонии. Затем «буханка» выплюнула последний вздох, и сон развеялся окончательно. Спавшие люди вдруг встрепенулись и принялись озираться вокруг непонимающим взглядом, как если бы забыли, где оказались. Лишь завидев знакомые лица за окнами, пассажиры вновь ожили, будто воскресая из мертвых. Попы пришли в движение, курица в мешке в панике захлопала крыльями. Пары ног друг за дружкой потянулись к выходу, а уже выйдя наружу, стали продираться сквозь еще более тесный лабиринт чужих конечностей, где трудно было кого-то распознать.

Но монотонному блужданию во сне все равно суждено было завершиться. В конечной точке сна Чжоу Вэй ждали Цзяхэ и Цзялэ, а также ее неизменно добродушная вторая тетя.

– Ох ты ж, чего такая худая? Чем тебя мама кормит?

Сжав запястье племянницы, вторая тетя сперва измерила его пальцами, а потом взвесила Чжоу Вэй взглядом, отыскивая хоть какие-то подсказки у нее на теле. Но через мгновение уже отбросила сантиметровую ленту и положила ладони на предплечья девочки, образовав руками что-то вроде бухточки.

– Твой дядя забил курицу и сейчас тушит ее на плите.

Вторая тетя ловко забралась в кабину пикапа, а дети втроем залетели в открытый кузов и вплотную прижались друг к другу, крепко ухватившись за борта. Машина тронулась и покатила по пока еще не заасфальтированной дороге из гравия под шум глухих ударов, вызванных тряской. Самым первым в кузове подпрыгнул Цзялэ, потом Чжоу Вэй, и Цзяхэ, поколебавшись с минуту, тоже запрыгал, сидя на корточках. Покрытый листовым железом кузов машины загремел под натиском детских башмаков. Хихиканье пузырьками вырывалось из горла.

– Сидите смирно, не скачите! – прикрикнула вторая тетя, посмотрев в зеркало заднего вида.

Но куда там: дети давно выпрыгнули за пределы зеркала и совсем не слышали окриков второй тети. Они взмывали в воздух, запрыгивая в высокую траву, где, ползая по-пластунски, охотились на крепко спавших в скрученных листьях застенчивых личинок и на изящных стрекоз. Или же набирали горсти дикого горошка, выдавливали ногтями горошины наружу и отламывали кончик стручка, чтобы смастерить себе свистульку. Играм не было конца и края: бегать – это игра, прятаться – это игра, визжать и вопить – игра, кружиться на месте – игра. Если бы они тогда были знакомы с философской концепцией бытия, то «быть» тоже стало бы для них игрой. Естественно, они и не подозревали о замысловатом мировоззрении, в их действиях прослеживались сугубо инстинктивные реакции. Пока они только знали, что такое жизнь: хрупкая, резвая, способная переломиться в одно мгновение жизнь, что глядит на смерть в упор; жизнь, побуждающая птиц петь, рыб – плыть к другому берегу, деревья – приносить плоды; жизнь, которая заставляет их дышать, смеяться, скатываться с высокой горы на картонке и чувствовать боль при ударе ногами о мелкие камни.

Когда Чжоу Вэй играла, она напрочь забывала о Чэнь Сянлань и об их бетонной коробке. Девочка погружалась в игру с полной отдачей, внимательно следя за каждым камушком, упавшим на тыльную сторону ладони, или за стеклянным шариком, угодившим в лунку. Она наблюдала за складками на кожице ползущего червяка, напоминающими рябь на воде, а уже через мгновение сама проворно ныряла в прохладную извилистую речушку позади горы, обратившись юркой рыбкой. Речная вода скользила по плечам купальщицы, будто никак не решаясь сделать выбор: стоит ли ей поиграть с Чжоу Вэй? Девочка осторожно опускала голову в прозрачное тело реки и видела, как пропитавшаяся водой, словно разбухшая галька слегка поблескивает на дне, словно гигантские яйца, которые высиживает мама-речка. Чжоу Вэй неподвижно смотрела на эти белые «яйца», меж которых сновали крохотные серебристые рыбешки, то пропадая, то появляясь в темных щелях между камешками. Она протягивала руку, и испуганная стайка рассеивалась во все стороны, но чуть позже рыбки снова появлялись как ни в чем не бывало. Детская ладонь с растопыренными пальцами служила им новенькой игровой площадкой, по которой они носились туда-сюда. Сама неподвижность тела девочки была игрой. Ее ноги безо всякого напряжения парили на поверхности воды, волны мягко покачивали Чжоу Вэй, будто любящая матушка, баюкающая ее, как свое дитя. Иногда девочка застывала так на несколько минут, пока Цзяхэ не выдергивал ее из воды, точно корень лотоса. Ему нравилось безучастно стоять на берегу, исполняя роль «спасателя»: он ястребом следил за плещущимися в воде Чжоу Вэй и Цзялэ. Цзяхэ приписывал каждое спасение к своим заслугам, чтобы самолично присвоить себе титул героя из мультфильма. Как-то раз он увидел по телевизору, как проводят сердечно-легочную реанимацию, и заставил Чжоу Вэй лечь на берег реки.

– Закрой глаза.

Дав ей первое указание, двоюродный братец присел рядом.

Лежа на спине, Чжоу Вэй сомкнула веки. После долгого пребывания в воде вид у нее и без того был очень болезненный: губы посинели, тело отекло, а кожа побледнела. Сухие холодные руки с силой опустились ей на грудь.

– Я начну.

Грудную клетку слегка сдавило, затем отпустило, а потом вновь сдавило, будто чередовались последовательные этапы некоего гипнотического ритуала. Солнце обжигало веки девочки, и по ним изнутри плясали мерцающие блики. Все ее тело поджаривалось в ласковых лучах, оголенная сморщенная кожа стала сухой и теплой, прямо как высушенная на солнце намокшая бумага. Чжоу Вэй было до того приятно, что она едва ли не заснула.

– Тебе потом надо будет выплюнуть воду, – долетел до Чжоу Вэй голос Цзяхэ. Она хотела было кивнуть, но вовремя вспомнила, что изображает умирающую, и продолжила лежать не шелохнувшись.