Кукуша – Сто смертей дамки (страница 4)

Он не понял, но тело его слушалось уже не его. Пальцы сами потянулись к земляному полу. Подвал был сырым, глина под ногами — мягкой, как тесто, как та самая глина, из которой гончар лепил свои горшки. Ваня провел пальцем по полу, и палец оставил глубокую борозду. Глина была жирной, черной, и в ней поблескивали слюдяные крупинки. Он провел еще одну борозду, поперек, потом еще и еще — четыре прямые линии. Потом четыре поперек. Потом еще четыре. И через минуту перед ним была доска. Восемь на восемь. Шестьдесят четыре клетки. Белые там, где глина была сухой и светлой, черные там, где он провел влажным пальцем, и влага сделала глину темной.

— А где шашки? — спросил Ваня, разглядывая пустые клетки. — У меня нет шашек. Мне нечем играть.

Дамка выскользнула из его руки. Она сделала это сама — отлепилась от его груди, оставив на коже красный след, и прыгнула на доску, в самый центр, прямо на пересечение черного и белого. Она замерла, стоя на своем основании, чуть покачиваясь, как тростинка на ветру. И вокруг нее, словно из воздуха, словно из той же сырой глины, начали прорастать фигуры. Черные. Они лезли из земли, как ростки, как грибы после дождя — сначала появлялась маленькая точка, потом она росла, вытягивалась, принимала форму цилиндра с плоским верхом. Они были кривые, слепленные наспех — у одних не хватало верха, у других были искривленные основания, третьи падали набок, как подбитые солдаты. Но они стояли. Два ряда черных шашек стояли перед Дамкой, шестнадцать фигур, преграждая ей путь к дальнему краю доски — к последней горизонтали, к заветной полосе, где простая шашка становится королевой, где пешка получает корону и право ходить назад.

И тут Ваня понял. Это была не игра. Это была война. Каждая черная шашка — это солдат. Каждая клетка — это поле боя. И Дамка — это он сам, и он должен провести ее через этот строй.

«Бей», — сказала Дамка. Голос ее стал тверже, жестче, в нем зазвенел металл. — «Бей их, или они убьют меня. А если убьют меня — они убьют тебя. Они убьют твою маму, твоего папу, твою сестру. Ты помнишь сестру?»

— Не надо, — закричал Ваня, закрывая уши. — Не напоминай мне!

«Тогда бей», — прошептала она. — «Бей за нее».

— Но я не умею, — замотал головой Ваня. — Я никогда не играл в шашки. Я видел, как играют старики у колодца, но я не понимал правил. Они двигали фигуры, и я смотрел, и мне было скучно. Я не умею, слышишь?

«Врешь, — голос Дамки стал тихим, но от этого только более страшным. — Ты играл. Ты играл каждый день, когда бегал от пуль. Ты выбирал, куда бежать — влево или вправо, вперед или назад. Ты просчитывал, сколько шагов до укрытия, сколько до леса, сколько до смерти. Ты играл, когда прятался в яме и считал шаги немцев за спиной. Ты играл, когда решал — бежать в лес или в поле, просить хлеба у чужих людей или украсть. Ты играл, когда смотрел на сестру и решал — выбежать или спрятаться. Ты умеешь. Ты просто не знал, что это называется шашками. А теперь узнай».

Ваня протянул руку. Дамка сама прыгнула ему в ладонь, и он почувствовал, как глина нагревается, становится почти невыносимо горячей — так горячей, что он хотел выронить ее, но не мог, потому что пальцы свело судорогой, как у того гончара. Он взял ее, перенес на соседнюю клетку — на одну, на другую, на третью. Шагал медленно, нерешительно, как слепой. И вдруг Дамка остановилась. Она замерла на черной клетке, и Ваня увидел, что она смотрит на шашку слева. Простую, низкую, с трещиной на боку, с пятном, похожим на запекшуюся кровь. Эта шашка стояла на соседней клетке, и между ней и Дамкой была одна пустая клетка.

— Она бьет? — спросил Ваня.

«Она бьет», — подтвердила Дамка.

— Но я не хочу убивать.

«Ты уже убил, — сказала Дамка. — Ты убил, когда не вышел за сестрой. Ты убил, когда смотрел, как мать падает в суп. Ты убил, когда не пошел за отцом к колодцу. Твой счет открыт, Ваня. Не делай его больше».

Он заплакал. Слезы падали на глиняную доску, и каждая слеза оставляла след, как пуля оставляет след на стене. Но он протянул руку. Он перепрыгнул через черную шашку, и та исчезла. Она не упала, не отлетела в сторону. Она распалась, как сухой лист, рассыпалась в пыль и пепел, и этот пепел поднялся в воздух и улетел сквозь щели в потолке. И одновременно с этим Ваня услышал звук. Далекий, глухой, тяжелый — взрыв. Где-то за стенами школы, в поле, прогремела мина. Ваня вздрогнул. Он не видел, кто там погиб, но он знал. Это был тот самый солдат, что стоял на той клетке. Черный, с трещиной на боку. Тот, у которого, может быть, была жена и дети. Тот, кто, может быть, хотел жить так же сильно, как Ваня.

— Господи, — выдохнул Ваня. — Что я наделал?

«Продолжай, — приказала Дамка. — Теперь уже поздно останавливаться. У них есть ход. Они ударят, если ты не ударишь первым. Ты знаешь, как это работает на войне».

— Знаю, — прошептал Ваня. Он вспомнил тот день, когда они с отцом прятались в подвале, и отец сказал: «Если они увидят нас — мы умрем. Надо выбежать первым». Он выбежал первым, и пуля нашла его. Ваня остался в подвале и слышал, как отец упал.

Он продолжал. Шаг за шагом. Он двигал Дамку вперед, влево, вправо, бил черные фигуры одну за другой, и каждый раз, когда шашка исчезала с доски, за окном раздавался звук — взрыв, очередь, крик. Стены школы дрожали. С потолка сыпалась штукатурка, и она падала на доску, на глину, на черные клетки, и Ваня смахивал ее рукой, не отрывая глаз от игры. Он не смотрел в окно. Он боялся увидеть, что там происходит.

Но он знал. Он слышал. Один взрыв — одна шашка. Одна очередь — одна шашка. Один крик — одна шашка. И внутри него, где-то в груди, рядом с Дамкой, росло холодное чувство — не удовольствие, нет, но что-то похожее на удовлетворение. Каждая убитая шашка приближала его к краю. К последней горизонтали. К раю Дамки.

— Я становлюсь чудовищем, — прошептал Ваня, и в голосе его не было слез. Только пустота.

«Ты становишься игроком», — поправила Дамка.

Глина впитывала пот с его пальцев, и доска становилась влажной, липкой. В углах подвала начали проступать тени. Они не были людьми — они были черными пятнами, как те шашки, которые он убил. Они стояли у стен, они смотрели на него пустыми глазницами, и он слышал их шепот: «Зачем ты нас убил? Мы хотели жить». Ваня сжимал зубы до скрипа и не отвечал. Он не мог отвечать. Потому что если он ответит — он сойдет с ума.

— Я не хочу больше, — всхлипнул он, когда на доске осталось пять шашек. — Я не хочу больше. Возьми меня, убей меня, но не заставляй!

«Ты должен, — голос Дамки был жестким, как сталь. — Или они дойдут до края. И тогда мы все умрем. И сестра твоя умрет еще раз. И мать. И отец. Ты хочешь, чтобы они умирали снова и снова?»

— Нет, — прошептал Ваня. — Не хочу.

«Тогда бей».

Он двинул Дамку вперед. Еще один прыжок — и еще одна шашка рассыпалась. За окном — автоматная очередь, длинная, хлесткая, как удар кнута. Ваня закрыл глаза, но Дамка не дала ему остановиться. Она сама вела его руку, сама выбирала направление. Она была жестокой. Она была быстрой. Она резала черный строй как серп — пшеницу, и каждая пшеница была человеком. У нее не было жалости. У нее не было сострадания. У нее была только цель — дойти до края, до последней горизонтали, где она станет королевой.

— Кто ты? — закричал Ваня в пустоту, и голос его сорвался на фальцет. — Кто ты такая?! Ты не шашка! Ты не глина! Ты кто?! Скажи мне!

И тогда Дамка остановилась. Она стояла на предпоследней горизонтали, до заветного края — один шаг. Одна черная шашка преграждала ей путь, последняя. Она была выше других, шире, и на ее короне было написано что-то, чего Ваня не мог прочитать — буквы, цифры, знаки. И Ваня увидел ее лицо. У Дамки не было лица, но в тот миг он увидел. Там, в глине, проступили очертания женского лица — красивого, страшного, с глазами-пустотами. Губы у нее были сжаты в тонкую нитку. И на этой нитке висела капля крови. Кровь гончара, его последняя капля жизни, которая не успела смешаться с глиной.

— Я война, — сказала Дамка голосом, который звучал уже не в позвоночнике, а в комнате, в подвале, в каждом углу. — Я твоя мать. Я твоя смерть. Я твоя жизнь. Я та, что приходит после. А сейчас — бей. Ударь последнюю. Или она убьет меня.

Ваня размахнулся. Он ударил последнюю черную шашку, и она упала с грохотом — таким, словно рухнула башня, словно обрушился целый город. В тот же миг за окном взорвался снаряд. Стены школы дрогнули, потолок просел, и огромная балка рухнула в двух шагах от Вани. Сверху посыпалась штукатурка, известка, и в воздухе встало белое облако. Ваня упал на спину, прижимая Дамку к груди, и когда он открыл глаза — на доске, нарисованной пальцем, не было ни одной черной шашки. Только Дамка. Она стояла на последней горизонтали. На краю. На своем рае. На седьмом небе шашечного мира.

И она светилась.

Свет заполнил весь подвал, и Ваня увидел, что стены школы исчезли. Вместо них — поле. Черное поле, усеянное воронками, с остовом сгоревшей бронемашины, с торчащими из земли руками. Посреди поля — стол. Обычный деревянный стол, с доской на нем, и на доске — белые шашки, четыре штуки, выстроенные в ряд. И за столом — старик с белыми усами, длинными, как у сома, с глазами, которые светились желтым светом. Он смотрел на Ваню и улыбался.