Кукуша – ОДИНОЧЕСТВО (страница 2)

— Алиса, подойди, — голос матери был спокоен, но в этой спокойности чудилась буря, та самая предгрозовая тишина, когда воздух кажется ватным, а каждая секунда тянется вечность.

Она вошла, скрестив руки на груди, придав лицу то самое выражение высокомерного презрения, которое она репетировала перед зеркалом целый месяц. В кармане школьной формы лежала записка — та самая, которую она написала на скучном уроке литературы, пока учительница, мадам Калинина, с придыханием читала о страданиях Анны Карениной. Глупая, детская записка, сложенная в самолётик, где она жаловалась на весь свет: на учительницу, которая якобы её недолюбливает и постоянно придирается к её сочинениям, на девчонок, которые обсуждают её одежду за спиной, на мальчишку, который пригласил на танцы не её, а рыжую Катьку из параллельного класса.

— Ты можешь объяснить, что это значит? — мама развернула телефон. На экране был её «ВКонтакте» — её глупый пост, написанный сгоряча, после того как она нахимичила с фильтрами и написала: «Ненавижу всех. Хочу, чтобы вы все сдохли».

— Что я должна объяснить? — Алиса усмехнулась той усмешкой, которую оттачивала перед зеркалом каждое утро. — Всё написано чёрным по белому. Или вы разучились читать по-русски?

— Как тебе не стыдно? — папа отодвинул кружку, и чай расплескался на скатерть, оставив тёмное влажное пятно. — Бабушка увидела. Она плачет. Ты вообще думаешь, что делаешь?

— Ой, бабушка! — Алиса закатила глаза так театрально, что это было бы смешно, если бы не было так горько. — Вечно у неё всё на нервах. И вообще, если она такая впечатлительная, пусть не сидит в интернете. Интернет — это не для старух, это для нормальных людей.

Три часа спора, три часа упрёков, три часа слёз и криков. Она не сдавалась. С каждым словом родителей её злость только крепла, превращаясь в холодную, расчётливую уверенность, что она права, а весь мир — нет. Она перечисляла все их грехи: папу, который вечно на работе и не замечает её проблем, маму, которая контролирует каждый её шаг, бабушку, которая считает, что лучшая жизнь — это выйти замуж и сидеть дома. Каждое их слово, каждое замечание лишь подливало масла в огонь её обиды.

— Вы все такие лицемерные! — закричала она под конец, когда мама уже всхлипывала, уткнувшись в папино плечо, а папа сжимал кулаки, пытаясь сдержать свою ярость. — Вы делаете вид, что я вам нужна. Что вы меня любите. А на самом деле я для вас — обуза! Проект, который нужно довести до ума, чтобы было не стыдно перед соседями! Дрессированная обезьянка, которая должна хорошо учиться, красиво одеваться и не позорить вашу фамилию!

— Алиса! — папа повысил голос. Редко, очень редко он это делал, но сейчас его голос дрожал от сдерживаемого гнева и, как ей показалось, от ненависти. — Прекрати немедленно! Ты не имеешь права так говорить!

— Нет, молчите! — она вскочила, отодвинув стул с таким грохотом, что тот опрокинулся на пол. — Вы всегда молчали! Всегда делали вид, что всё хорошо! А теперь, когда я сказала правду, вы делаете вид, что я сошла с ума! Я вам докажу! Я проживу без вас. Без всех вас. Без друзей, без мужа, без детей. Я буду одна, и я буду счастлива. Слышите? Счастлива! А вы все останетесь со своей фальшивой любовью, семейными скандалами и пустыми надеждами.

Она выбежала в коридор, накинула куртку, даже не застегнув её, и хлопнула входной дверью — в последний раз, как ей казалось, с такой силой, что со стен посыпалась штукатурка. Она бежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, не чувствуя холода, не видя ничего вокруг, кроме своей ярости, которая пылала в груди ярче любой звезды.

На улице было холодно. Ноябрь, мелкий противный дождь, который смешивался со слякотью под ногами. Ветер завывал между панельных домов, срывая с деревьев последние жёлтые листья и швыряя их в лицо. Она шла по пустынным улицам, сжимая кулаки, слёзы смешивались с дождём, но она не вытирала их, потому что не хотела признавать, что плачет. Она бормотала под нос, как мантру, как заклинание, способное изменить реальность:

— Клянусь. Клянусь, что больше никогда. Никогда никого не подпущу к себе. Никогда не поверю. Не предам. Не позволю себя предать. Мне никто не нужен. Я сама себе мир, сама себе семья, сама себе Бог.

Она не знала тогда, что клятвы, данные в гневе, имеют свойство сбываться с особой жестокостью. Что слова, брошенные в ночь, как камни в тёмную воду, возвращаются бумерангами через годы. Она не знала, что этот вечер станет точкой невозврата, за которой начнётся другая жизнь — сухая, правильная, математически выверенная. И абсолютно пустая.

Часть вторая. Философия

В университете Алиса преобразилась.

Не внешне — внешне она оставалась всё той же худощавой брюнеткой с острыми скулами, прямым носом и глазами цвета штормового моря, в которых иногда вспыхивали недобрые огоньки. Она всё так же носила джинсы и свитера, всё так же не пользовалась косметикой и собирала волосы в тугой пучок. Но что-то в ней переменилось кардинально, как будто внутри зажглась новая лампа, свет которой был холодным и резким.

Она перестала искать подруг, перестала обижаться на то, что её не зовут на вечеринки и не включают в общие чаты, перестала ждать звонков от парней, которые раньше казались ей такими интересными. Она просто вычеркнула их из своего мира, как ненужные файлы с компьютерного диска. Общага, где она жила, стала её крепостью, а лекции — ритуалом, который она выполняла механически, получая отличные оценки не из любви к знаниям, а из принципа.

Она начала читать. Читать с жадностью, с маниакальным упорством, с той жаждой, которую обычно испытывают умирающие от жажды в пустыне. Сначала Ницше, потом Шопенгауэра, потом Камю, Сартра, Хайдеггера. «Так говорил Заратустра» стала её настольной книгой, с загнутыми уголками страниц и подчеркиваниями красной ручкой. Она находила утешение в мысли, что одиночество — это удел сильных, что только слабые нуждаются в толпе, в семье, в любви, в этом вечном блеянии о «половинках» и «родственных душах».

— Посмотри на меня, — говорила она бабушке, сидя на кухне в общаге, где пахло чужими котлетами и дешёвым чаем. Бабушка приезжала раз в месяц, назло всем запретам, привозила домашние пирожки, соленья, варенье и смотрела на внучку с той тревогой, которая не проходила годами. — Я читаю. Я учусь на одни пятёрки. Я занимаюсь собой. Я хожу в театр. Я слушаю Баха и Моцарта, а не этот ваш попсовый шум. Мне никто не нужен, чтобы быть счастливой. Я самодостаточна.

— Дитя моё, — бабушка гладила её по холодной, тонкой руке, на которой уже начинали проступать синие венки, — счастье — оно в другом. Оно в том, чтобы разделить. Хлеб разделить, радость разделить, печаль. Чтобы было кому сказать «спокойной ночи» и кто бы ответил тебе. Это всё иллюзии, которые ты сама себе напридумывала.

— Вздор, — отрезала Алиса, отнимая руку. — Это всё социалистические пережитки, рабская психология. Человек рождается один и умирает один. Всё остальное — иллюзии, которые общество навязывает, чтобы контролировать нас, делать послушными и удобными. Стадный инстинкт в чистом виде.

Бабушка вздыхала, собирала сумки, целовала Алису в щёку — и та едва заметно отстранялась — и уезжала. На прощание она всегда шептала одно и то же:

— Ты ещё молодая. Всё изменится. Когда придёт настоящая любовь, ты поймёшь, что была не права.

Но ничего не менялось. Или менялось не в ту сторону, которую надеялась увидеть бабушка. Алиса становилась старше, умнее, успешнее — и холоднее. Она научилась мастерски переводить все разговоры о чувствах в плоскость биологии и химии, называя влюблённость «дофаминовой зависимостью», а привязанность — «окислительной реакцией».

Алиса окончила университет с красным дипломом, получив премию за лучшую дипломную работу, где философски обосновывала преимущества экзистенциального одиночества. Устроилась в хорошую компанию, в престижный отдел, сняла однокомнатную квартиру в центре города, с высокими потолками и огромными окнами. У неё появились деньги — не бешеные, но достаточные, чтобы ни в чём себе не отказывать, покупать дорогую косметику, которую она не использовала, и книги в твёрдых переплётах, которые пахли типографской краской и новой жизнью.

Она купила мольберт и краски. Оказалось, что она умеет рисовать — не гениально, но талантливо, с тем особым, пронзительным взглядом, который даётся только тем, кто много и глубоко смотрит внутрь себя. Её картины были пугающими: пустые комнаты, залитые серым светом, одинокие фигуры у окна, глядящие в никуда, бесконечные коридоры, уходящие в темноту, лестницы, ведущие в никуда. На некоторых были люди — но они всегда стояли спиной, всегда были изолированы друг от друга стеклянными стенами. Она никому их не показывала. Они были её дневником, который она писала на холсте.

Квартира была обставлена с той тщательной, почти болезненной эстетикой, которая свойственна людям, живущим в одиночестве слишком долго. На стенах — репродукции картин, которые она любила: Мунк с его криком, Гоген с его таитянками, Ван Гог с его подсолнухами и безумным небом. В углу — старые колонки с идеальным звучанием для симфоний Брамса и Шопена. Книжные полки от пола до потолка — не для вида, для жизни, для чтения, с закладками и пометками на полях, с выцветшими корешками и вложенными случайными билетами.