Кукуша – Чунина философия (Кукуша #9) (страница 2)

— Это называется гедонизм, — усмехнулся Павел.

— Нет. Гедонизм — это удовольствие ради удовольствия, расчётливое, продуманное, почти скучное. А Чунина философия — это удовольствие от того, что ты просто есть. Что ты дышишь. Что у тебя есть нос, которым можно нюхать землю, и хвост, которым можно вилять, когда тебе хорошо. Гедонист сказал бы: „Я хочу получить удовольствие, поэтому сделаю то-то“. А Чуня говорит: „Я уже получаю удовольствие прямо сейчас, потому что я живу“. Понимаешь разницу?

Павел задумался.

— А если нос заложен?

— Тогда радоваться, что когда-то он был здоров. И что завтра, возможно, высморкается. Чуня не унывает из-за мелочей. У неё аллергия на пыльцу? Она чихает и бежит дальше. Она не сидит и не думает: „О, у меня аллергия, жизнь кончена“.

— Ты серьёзно? — Павел поставил Софию на пол, и девочка тут же побежала обнимать Чуню.

— Абсолютно. Я решила провести день без плана. Целый день. Как эксперимент.

— Долго не продержишься, — покачал головой Павел. — Я тебя знаю. К обеду начнёшь нервничать.

— Посмотрим.

Кукуша оделась, взяла поводок — просто так, на всякий случай, хотя план не предусматривал поводка, потому что не было никакого плана — и вышла гулять с Чуней. Павел с Софией пошли с ними — тоже без плана, просто потому что на улице было не холодно, а сидеть дома надоело.

Кукуша хотела пойти обычным маршрутом — вокруг дома, мимо магазина, через сквер. Но Чуня решила иначе. Она потянула в противоположную сторону — туда, где Кукуша никогда не гуляла, потому что это было „не по пути“. Чуня шла медленно, обнюхивая каждый столб, каждую травинку, каждую трещину в асфальте. Она изучала мир со всей серьёзностью учёного, который пишет диссертацию по запахам.

— Куда мы идём? — спросила Кукуша.

Чуня не ответила. Она свернула за угол, потом ещё за один, потом прошла через арку.

И вдруг Кукуша увидела парк. Не тот, в который она иногда забегала по дороге на работу. А другой — маленький, заброшенный, с кривой аллеей, старой лавочкой и прудом, на котором плавали утки. Серые, ленивые, они крякали и чистили перья, как будто им некуда было спешить.

— Красиво, — сказала Кукуша. — Почему я никогда здесь не была?

— Потому что ты всегда бежала по плану, — сказал Павел. — У тебя в маршруте было: два круга по двору, затем налево, затем направо, затем домой. А Чуня идёт не спеша и туда, куда нос ведёт.

Они сели на лавочку. Она была немного мокрой после вчерашнего дождя, но Кукуша не обратила внимания. Она смотрела на уток, на старую берёзу, на облака, которые медленно плыли по небу. София побежала к пруду, Павел пошёл за ней, оставив Кукушу на лавочке с Чуней.

Собака положила голову ей на колени и вздохнула — мол, видишь, как хорошо. А ты всё время куда-то спешила.

— Чуня, — сказала Кукуша. — Ты гений.

Собака вильнула хвостом.

Они покормили уток хлебом, который нашёлся у Павла в кармане (он всегда носил с собой хлеб для птиц, потому что был хорошим человеком, хотя и не верил в Чунину философию). Чуня пыталась поймать утку — прыгнула в воду, но утка уплыла, а Чуня вылезла мокрая и обиженная.

— Не надо ловить уток, — сказала Кукуша. — Утки — не еда. Утки — созерцание.

Чуня обиделась ещё сильнее. Но через минуту уже бегала по лужам и радовалась жизни.

Кукуша смотрела на воду, на Чуню, на Павла с Софией, и думала: «Вот оно. Счастье. Не глобальное, не философское, не запланированное. Просто — сидеть на старой лавочке, смотреть на уток, чувствовать локоть Павла (который вернулся и сел рядом) и мокрый нос Чуни (которая тоже вернулась и снова положила голову на колени)».

Она вспомнила, как раньше представляла себе счастье: великие идеи, соборные круги, прорывы в духовном развитии, вечные истины, которые можно записать в блокнот. А оказалось — просто утки, просто мокрая лавочка, просто собака, которая не знает, что такое Соловьёв, но знает что-то более важное.

Дома она написала в дневнике:

«Урок второй: спонтанность — это не хаос. Это свобода от планов. Чуня научила меня останавливаться и смотреть по сторонам. Там много красивого, чего я не замечала раньше. Я сто раз проходила мимо этого парка и не заходила, потому что он не вписывался в маршрут. А у Чуни нет маршрута. У Чуни есть нос».

Потом она подумала и дописала:

«Интересно, а если бы у меня был нос как у собаки — я бы тоже жила лучше? Или просто чаще чихала?»

Чуня, спавшая на её ногах, ничего не ответила — но, возможно, именно это и было ответом.

Глава 2. Неудачный круг

В воскресенье Кукуша решила собрать круг. Это была её давняя традиция: по воскресеньям люди собирались во дворе, держались за руки и говорили друг другу хорошие слова. Круги бывали разными: удачными и не очень, многолюдными и почти пустыми, глубокими философскими и просто весёлыми. Но в это воскресенье погода была отвратительная. Дождь лил с утра не переставая, ветер дул с такой силой, что тополь стучал ветками по крыше соседского сарая, и казалось, что небо решило смыть весь двор с лица земли.

— Может, отменим? — спросил Павел, выглянув в окно. — Никто не придёт.

— Я обещала, — сказала Кукуша. — Я сказала в чате, что круг состоится в любую погоду. Если я отменю, люди перестанут верить в мои слова.

— Ты преувеличиваешь, — вздохнул Павел.

— В философии нет мелочей, — отрезала Кукуша.

Она посмотрела на Чуню. Собака лежала на диване, зарывшись в плед, так что торчал только чёрный нос и кончик хвоста. Кукуша позвала:

— Чуня, пойдёшь?

Собака не шелохнулась.

— Чуня, круг!

Из-под пледа донёсся тяжёлый вздох — такой, каким вздыхают люди, когда им предлагают сделать что-то заведомо глупое.

— Ты против? — спросила Кукуша.

Чуня высунула нос, посмотрела на хозяйку, потом снова зарылась в плед. Мол, ты взрослый человек, решай сама, но я своё мнение высказала.

— Я иду, — твёрдо сказала Кукуша. — Чунина философия — это хорошо, но круг — это святое.

Она надела самую непромокаемую куртку, взяла зонт и вышла.

Чуня осталась дома.

На площадке во дворе никого не было. Дождь барабанил по пустым скамейкам. Ветер играл с газетой, которую кто-то бросил вчера. Кукуша стояла под зонтом и ждала.

Через пять минут пришла баба Зина — в старом плаще, с огромным зонтом в горошек, который больше походил на купол цирка.

— Кукушка, ты с ума сошла, — сказала она вместо приветствия. — В такую погоду круги не собирают. Круги собирают в солнечный день, когда есть что праздновать.

— А в дождливый разве нечего праздновать? — спросила Кукуша.

— Дождливый день празднуют дома, с чаем и пирогами, — мудро ответила баба Зина.

Через десять минут пришёл дядя Гриша. Он был мокрый до нитки, зонт вывернуло ветром, и он выглядел так, будто собирался жаловаться на жизнь ещё усерднее, чем обычно.

— Кукушка, ты бы отменила, — проворчал он. — Никто не пришёл. Нас трое. Какие тут круги?

— А вы пришли, — сказала Кукуша. — Это главное.

— Мы пришли, потому, что дураки, — буркнул дядя Гриша.

— Или потому что любите, — улыбнулась Кукуша.

— Любить в такую погоду может только ненормальный, — сказал дядя Гриша, но почему-то не стал уходить.

Потом пришли Валерий и Лена. Валерий был в дождевике и резиновых сапогах и выглядел так, будто собрался на рыбалку. Лена — в коротком плаще и промокших туфлях, потому что не подумала, что круг состоится не в сухом помещении.

— Ну и погода, — сказала Лена.

— А где все? — спросил Валерий.

— Аня заболела, Катя заболела, тётя Люба не решилась, — перечислила Кукуша. — Павел остался с Софией. Остальных ветром сдуло.

— То есть круг из пяти человек, — подвёл итог Валерий. — Пять человек в такую погоду — это подвиг.

— Это не подвиг, это идиотизм, — поправил дядя Гриша, но встал в круг.

Они стояли под зонтами, пытались держаться за руки, но зонты мешали. Дядя Гриша попытался убрать зонт, но тут же намок и выругался. Баба Зина предложила встать в круг без зонтов — «всё равно уже мокрые». Валерий сказал, что не хочет заболеть перед отпуском. Лена чихнула.

Конец ознакомительного фрагмента.