Кучер Вячеслав – Код плоти (страница 2)

Она лежала на столе. Всегда на одном и том же месте. Ждала.

За эти три дня я успел сделать несколько открытий.

Первое: книга не поддавалась никакому физическому воздействию. Я попробовал отсканировать её страницы – сканер выдавал только чёрные листы. Рентген показал равномерную серую массу без внутренней структуры. Спектральный анализ материала (я унёс книгу в лабораторию под покровом ночи) не дал результатов: вещество не соответствовало ни одному известному соединению, оно словно состояло из того, чего в таблице Менделеева ещё не открыли.

Второе: книга реагировала на моё физическое состояние. Когда я злился, обложка темнела до глубокого бордового. Когда уставал – становилась почти прозрачной, как старая кожа. Когда думал об Ане – покрывалась рябью, похожей на мурашки.

Третье: книга говорила со мной. Не словами – скорее образами, которые всплывали в сознании, стоило задержать взгляд на странице дольше нескольких секунд. Я видел фрагменты своего детства, которых не помнил: комнату в старом доме, игрушечного плюшевого зайца с оторванным ухом, запах маминых духов «Красная Москва». Я видел лица людей, которых когда-то знал, но давно забыл. Я видел Аню.

Особенно часто – Аню.

На четвёртые сутки организм сдался. Я задремал прямо за столом, уронив голову на раскрытую книгу. И провалился.

––

На этот раз всё было иначе.

Я стоял посреди пустой комнаты. Белые стены, белый пол, белый потолок. Ни окон, ни дверей, ни мебели. Только я и тишина.

–– Ты нарушил правила, – раздался голос у меня за спиной.

Я обернулся. Аня стояла в метре от меня, одетая в то же, в чём лежала на секционном столе – больничная сорочка, разрез на груди всё ещё светился серебром. Но лицо её было живым, тёплым, почти настоящим.

–– Какие правила? – спросил я.

–– Ты должен был уснуть через двадцать четыре часа. Книга открывает главу только тогда, когда читатель готов. Если заставлять её ждать, она начинает… нервничать.

–– Книга нервничает?

–– Книга живёт тобой, – Аня сделала шаг ближе. – Она питается твоими эмоциями, твоими воспоминаниями, твоими страхами. Когда ты блокируешь сон, ты блокируешь доступ к самому глубокому слою – к тому, что хранится в подсознании. Она начинает голодать.

–– Откуда ты всё это знаешь?

–– Я – это ты, – она улыбнулась, и от этой улыбки у меня похолодела спина. – Я – твоя память об Ане, ожившая настолько, что поверила в собственную реальность. Я – твоя вина, твоя боль, твоё невысказанное прощание. Я – код, который ты сам написал в себе десять лет назад и забыл удалить.

–– Это не ответ.

–– Это единственный ответ, который ты способен сейчас принять. Хочешь узнать, что было дальше? Хочешь понять, почему я ушла?

–– Да.

–– Тогда смотри.

Стены комнаты исчезли.

Мы стояли посреди старой кухни. Моей кухни, но не той, где я жил сейчас, – той, из детства, из юности, из времени, когда мать была ещё жива. Жёлтый абажур над столом, буфет с фарфоровыми слониками, запах пирогов и лекарств.

–– Сядь, – сказала Аня, указывая на табуретку.

Я сел. Она села напротив.

–– Закрой глаза.

–– Зачем?

–– Ты боишься, да?

–– Я патологоанатом. Я не боюсь.

–– Ты боишься не смерти. Ты боишься жизни. Закрой глаза.

Я закрыл.

И вдруг я перестал быть собой. Я стал кем-то другим – или вернулся в кого-то, кем был раньше. Я чувствовал запах дождя за окном, слышал шум машин, ощущал на коже холодный воздух кондиционера.

Я был в своей старой квартире, той, где мы жили с Аней. Сидел на диване, смотрел телевизор. Рядом сидела Аня – настоящая, живая, не эта серебристая проекция. Она что-то говорила, но я не слышал слов, только видел движение губ.

Потом резко встала. Подошла к шкафу. Достала чемодан.

–– Что ты делаешь? – спросил я, и голос мой прозвучал глухо, словно из другой комнаты.

–– Ухожу, – ответила она. – Ты даже не слушаешь меня последние полгода. Ты приходишь с работы, садишься в кресло и смотришь в стену. Я для тебя не существую.

–– Существуешь.

–– Как мебель. Как фон. Ты перестал меня видеть. Ты перестал меня слышать. Ты перестал меня чувствовать. Я устала быть приложением к твоей усталости.

–– Аня, подожди…

–– Я ждала два года. Хватит.

Она собрала чемодан за пять минут. Я сидел и смотрел. Я не встал, не подошёл, не попытался остановить. Во мне что-то умерло задолго до этого вечера, и сейчас я просто наблюдал, как уходит последнее живое.

–– Ты даже не спросишь, куда я пойду? – спросила она уже у двери.

–– Куда?

–– Какая разница. Ты всё равно не услышишь ответа.

Дверь хлопнула.

Я остался один. Сидел на диване ещё час. Потом встал, выключил телевизор, лёг спать. На следующий день пошёл на работу как ни в чём не бывало. Через неделю перестал замечать, что её вещей больше нет в шкафу. Через месяц стёр её номер из телефона. Через год перестал вспоминать.

Я был идеальным механизмом подавления.

Я открыл глаза.

Мы снова сидели в белой комнате, друг напротив друга.

–– Ты помнишь? – спросила Аня.

–– Я никогда этого не забывал, – ответил я. – Просто запер в самый дальний ящик.

–– Книга открывает ящики. Один за другим. Ты готов к следующему?

–– А что в следующем?

–– Правда о том, что было после.

–– После чего? После того как ты ушла?

–– После того как я умерла.

У меня перехватило дыхание.

–– Что значит – умерла?

–– Ты патологоанатом. Ты видел моё тело на столе. Ты делал вскрытие. Ты подписал протокол: суицид, вскрытые вены, кровопотеря. Ты забыл?

–– Этого не могло быть. Я бы запомнил.

–– Ты запомнил, но похоронил так глубоко, что даже книга не сразу нашла. Смотри.

Она протянула руку и коснулась моего виска.

Белая комната исчезла.

Я стоял в морге. Том самом, где работал. На столе лежало тело. Женщина, лет тридцати, тёмные волосы разметались по металлу, руки вдоль тела, на запястьях – глубокие порезы, уже обработанные, зашитые. Лицо закрыто простынёй.