Ксюша Левина – Сосед будет сверху (страница 33)
Мать его, да! Да он просто волшебник!
Притянув меня сильнее к себе, он сжимает мою задницу, рычит мне в плечо, потом кусает, целует, щелкает по соску.
Я кончаю.
И это пиздец.
Я разлетаюсь на такие мелкие куски, что это даже больно. Боль сегодня прямо-таки чувство дня.
И, наверное, если бы Дантес молчал, было не так охренительно, но он глухо и отчаянно стонет мне в волосы — от этих звуков я готова кончить еще раз.
Мы оба влажные, поцелуи лениво-рваные и до смерти нежные. Мои губы подрагивают, пока я ловлю дыхание Дантеса вместо воздуха. Он пульсирует во мне и прижимает ближе к себя, а у меня от напряжения уже сводит ноги.
Мы смотрим друг другу в глаза, продлевая этот оргазм. Волны продолжают накатывать, и я всякий раз глухо всхлипываю, непроизвольно подмахивая бедрами — уже инстинктивно, на каких-то рефлексах.
Мы потрахались. Мы кончили. Это снова не кровать, а черти что.
Но это было идеально, и я хочу так всегда!
— Хочу домой, — устало шепчу ему в шею, и он кивает.
Дантес подхватывает меня на руки и несет на заднее сиденье машины, где я обнимаю носорога с Офелией и крепко засыпаю.
Глава 17
Глава 17
— Дантес, — бормочу я под нос, уклоняясь от его шершавых поцелуев. — Дантес! — возмущаюсь чуть громче, прячась лицом в подушку, и в тот же момент слышу хриплый стон над ухом.
Что-то не сходится. Дантес, который целует меня, не может хрипеть мне в ухо.
С закрытыми глазами я ощупываю нечто перед собой — волосатое, морщинистое и… слюнявое.
— Шурик, фу-у! — шиплю я, вытирая щеки простыней, и сажусь на кровати, у которой сидят две лохматые морды с высунутыми языками.
Офелия только собирается тявкнуть, как я прислоняю указательный палец к губам и без слов прошу ее быть тише. Оборачиваюсь и расплываюсь в блаженной улыбке, наблюдая за голым Дантесом, едва прикрытым покрывалом, которое явно топорщится в очень причинных местах, передавая утренний «привет».
Боже, ну какой же он милый, когда спит! И да, я-таки добралась до его кровати — р-раунд!
Собираясь с мыслями, я тру ладонями лицо и ругаюсь про себя, потому что мне ну очень стыдно за вчерашнее представление. Я честно не хотела устраивать ничего подобного, в меня будто дьявол вселился. Или истеричка. Да, скорее второе. Хотя стоит признать, что она просто проснулась, наверное, после пары литров прущего пива, но вот, блин, такая я. И, может, все-таки нужна Саше, раз он не бросил меня мерзнуть у порога, а? И к Робертовне не отнес, хотя мог.
Носорог начинает облизывать мне пятки, но я отгоняю его. Не могу оторвать взгляда от Дантеса, который притащил меня к себе домой на руках. Я ведь что-то кричала еще про жениха и невесту, когда мы оказались в квартире. И предложение ему делала. Несколько раз.
Твою ж мать.
Закусив губу, я вскакиваю с кровати и командую собакам следовать за мной. Быстро кормлю оголодавших, а сама замираю перед зеркалом. Хорошо, что вчера не накрашена была — мне хватило двух минут в ванной перед сном, а то сейчас походила бы на панду. И хорошо, что не мешала пиво ни с чем, иначе бы умирала от похмелья, а так у меня всего лишь помятый, но о-очень удовлетворенный вид. Еще и футболка Дантеса, едва прикрывающая бедра, так круто смотрится на мне, что гнездо вместо прически уже просто не кажется чем-то страшным.
Загадочно улыбаясь и наслаждаясь трением искусанных сосков о хлопок, я прогуливаюсь по квартире, без конца лапаю все и заглядываю в каждый угол. Когда еще предоставится такая возможность?
Я как раз торможу перед балконом, чтобы оценить вид, когда вдруг замечаю… телескоп? Дантес у нас еще и звездочет?
Только стоит взглянуть в торчащую трубочку, напоминающую окуляр, и все становится ясно. Шпион, блин! Так вот откуда он про количество подходов на мои приседания знал — телескоп наведен четко на спортивную площадку, где я занимаюсь. Ну-ну. Значит, задница моя ему нравится?
Да знаю, я знаю, но, кажется, еще вчера решила, что мне на это пле-вать!
Я танцующей походкой бреду в сторону ванной, путаю двери и смеюсь негромко, заметив свои разбросанные вещи у входа: они так забавно смотрятся в идеально вылизанной холостяцкой берлоге. Нет, я определенно приношу хаос с собой, вопрос в том, будет ли Дантес против?
Офелия с Шуриком провожают меня тоскливым взглядом, явно намекая на полуденное солнце за окном и семейные прогулки, а я молча умоляю их подождать. Наспех принимаю душ, пальцем чищу зубы, потому что не хочу возвращаться в коридор и искать сумку, а пользоваться одноразовыми наборами из Дантесова ящика… не хочу. Не хочу быть одноразовой. И вообще у нас уже
Бог мой, и чем же я горжусь, а?
Усмехнувшись, я прочесываю пальцами волосы, стучу по щекам, чтобы были в цвет алых губ, зацелованных на ветру. А затем, сбросив, простирнув и оставив на сушке белье, смелым шагом направляюсь обратно в спальню.
Саша еще спит.
Я кусаю щеку изнутри. У меня невольно подгибаются пальцы на ногах, потому что он перевернулся на живот и обнимает подушку, а прямо на меня смотрит его голая задница. Очень аппетитная задница, между прочим. Дантес чуть ворочается во сне, бормочет что-то невнятное, и я быстрее прыгаю на бок, чтобы успеть к его пробуждению.
Уже секунд через десять я прямо-таки чувствую, как Дантес у меня за спиной медленно открывает глаза и потягивается, зевая. Как ухмыляется — он делает это беззвучно, но я руку даю на отсечение, что это так. Медлит, рассматривает — я специально выпячиваю ту самую точку, которая ему по душе. Чуть шевелюсь, провоцируя его, и…
Да! Победа!
Горячая ладонь опускается на мою спину, затем лениво сжимает талию. Дантес задирает подол его-моей майки все выше, а затем с приглушенным рычанием притягивает к себе — резко, дерзко и так долгожданно!
— Доброе утро, — хрипит он мне в затылок, а я делаю вид, что плохо соображаю и только открыла глаза. Бросаю на него короткий взгляд через плечо и прикрываю рот ладонью, вроде как зевая.
— Доброе, — шепчу я, подгибая коленки, и тяну на себя простынь.
Не тут-то было. Саша вырывает ее у меня из рук и придвигается ближе. Зарывается носом мне в шею и вдыхает, пока я вдыхаю его.
Это охренеть как мурашечно. У меня мурашки даже между ног. Особенно там.
Его проворные пальцы скользят ниже, гладят бедро и сжимают на миг — я шиплю. А затем резко впиваются в мой подбородок и поворачивают голову назад, чтобы я столкнулась с его губами, чуть сухими после сна.
Я готова облизывать их вечность. Я готова втягивать и сосать его язык, намекая, что то же самое могу делать с его членом. Я от одного сраного поцелуя возбуждаюсь так, что готова прямо сейчас приступить к минету. Вряд ли в подобных достижениях я, конечно, обгоню тех же Иришек, но впервые в жизни мне хочется сделать это для кого бы то ни было.
А память услужливо подсовывает кадры, как вчера я вставала на одно колено с предложением руки и сердца, тянулась к его любезно приспущенным штанам и конечно падала, теряя равновесие. Мы ржали, как кони, валялись на ковре и целовались. Дантес назвал меня ужасной невестой и сказал, что заставит повторить «предложение» снова. Трезвой. И не на одном колене, а на двух, раз я такая неустойчивая.
— Вот теперь, — он толкает в меня язык еще раз, имитируя грубые фрикции, — однозначно, — чуть прикусывает подбородок, прикрыв глаза, — доброе, — проверяет, не сбежала ли куда моя грудь и снова мучает соски, — утро.
Ну, ему немного усилий придется приложить, чтобы заставить меня кончить.
Я приоткрываю глаза, а он аккуратно, почти невесомо мажет губами по моей щеке и еще раз коротко целует, будто ставя точку. И ощущений от этих осторожных движений больше, чем после двойного оргазма. Потому что… потому что то лишь простая физиология, а здесь и сейчас… здесь и сейчас кажется, будто бы он что-то чувствует ко мне.
— Как охренительно ты пахнешь, — Дантес водит носом вдоль моих скул и у рта, — зубной пастой, обманщица!
А затем вдруг переворачивает на спину, нависает надо мной и щекочет изо всех сил!
Я кричу! Да я ору так, что носорог с пробуксовкой влетает в спальню, и даже Офелия начинает гавкать во весь голос, видимо, думая, что меня режут на куски.
Правда, все заканчивается так же быстро, как началось. Дантес замирает, прижав мои запястья к кровати над головой, а я ловлю себя на том, что лежу в очень подходящей позе для проникновения. Издаю странный звук, чем-то напоминающий скулеж, и чуть двигаю бедрами, подстраиваясь. Да, как Офелия к Шурику, чтоб их двоих!
Губы невольно раскрываются под одним взглядом Дантеса. Он касается меня, обводит мой рот большим пальцем, пока я вспоминаю, как дышать.
Кажется, я пиздец как люблю его. И вот честно? Мне по хрен на всех этих баб, размечтавшихся о нем. Даже на блондинку. Особенно на блондинку — она сама виновата.
Я хочу быть с ним. Я хочу просыпаться вот так после ночного секса и снова трахаться, пока ноги не откажут. Я хочу завтракать вместе, а потом выгуливать собак. Я до хрена размечталась, наверное, но я так просто его не отдам.
Я не буду повторять ошибок деда и докажу, что Пушкины умеют бороться за свое счастье.
— Я боюсь представить, какими тараканами сейчас забита твоя голова, но… — Он чуть надавливает пальцем между моих губ, смачивая, и я не сразу, но обхватываю его, чтобы облизать целиком. Дантес довольно кивает, хитро щурит глаза. — Мир?