Ксюша Иванова – Пёрышко (страница 22)
- Моя внучка за Богдана летом пошла! Ему верна всю жизнь будет! Милорад гостем у нас живет!
Отец Любавы смутился, шапку в снег кинул, да и кинулся обнимать деда, а потом и всех подряд! А тут и Любава на крыльце появилась - платком ярким укутанная, глаза горят, щеки бледные - с Милорада глаз не сводит!
Стали, как положено, свататься, торговаться, шутки-прибаутки говорить. И вот Милорад говорит:
- Пойдешь за меня, Любава?
- Пойду, - отвечает, и прямо с крыльца, бегом в руки его. Поймал он девицу, покружил в руках, да больше и не выпустил, не поставил на землю...
И на свадьбе глаз с нее не спускал. И она, как цвет маков, сияла вся! Поначалу жили они в избе Любавиных родителей, да только весна в окошки заглянула, стали с дедом, отцом и братом Любавы на пригорке, рядом с нами новую избу строить. Споро дело шло, соседи помогали. К посеву уже стены стояли!
А тут и мое время подоспело. Всю ночь Богдан мне снился, руки его, обожженные, к губам своим прижимала, горела вся, живот болью сводило, а проснулась - мокрая лежу. Стала бабушку звать. Та, как могла, успокаивала, уговаривала, отвары разные давала, косу расплела, все завязки развязала на одежде моей.
Да все равно трудно роды проходили, сутки напролет мучилась, губы в кровь искусала, кричала от боли, Богдана, против воли своей, звала. Любава прибежала, крики мои услыхав, да так до утра и не ушла. Милорад с дедом в бане всю ночь сидели, топили ее, воду грели. Только на рассвете, совсем обессиленная, услышала, как сквозь туман, крик ребеночка - как кошачье мяуканье, тихий, жалобный.
- Девочка, дочка, - радовалась Любава.
- Конечно, девочка, у нее по-другому и быть не могло, - смеялась всегда строгая бабушка, - как звать будем, Ясна?
- Лада, Ладушка!
20. Жизнь после. Богдан
Первое, что я увидел, когда закончился этот странный долгий сон, был ястреб, кружащийся высоко в голубом, без единого облачка, небе. Я лежал на спине. Судя по скрипу, в повозке, которую неспешно тянула лошадь. Рядом кто-то сидел. Нет, я не видел сидящего, но, ведь, кто-то же должен править?
Захотелось узнать, почему я спал в повозке. Почему я спал, если во всю светит солнце? Решил сесть и осмотреться. Шевельнул рукой и... ПРИШЛА БОЛЬ. Именно так. Острая, горячая, не только руки охватывающая, но и грудь, и голову, и спину, и, даже кое-где лицо. Горело и внутри, где-то за грудиной, будто кипятка хлебнул.
Я не слышал этого, но, похоже, издал какой-то звук, потому что надо мной склонился... Сначала не узнал, но потом вспомнил и прошептал:
- Бажен? Ты же ранен?
- Богдан, мне давно уже намного лучше.
- Что со мной?
- Ты обгорел. В пожаре. Ой, тебе же приказано лекарство дать. Она же говорила утром, вечером и трижды днем... Забыл...
Он приговаривал скорее для себя, вливая мне в рот какую-то мерзкую зелёную маслянистую жидкость, отдававшую полынной горечью. Я слушал и пытался осмыслить. Обгорел? Как? Мы же на поляне у болота ночевали. Нигде пожара и близко не было... Хотя какие-то огни были, туман, звуки странные... Потом Бажен раненый... Потом... Что потом? А-а-а, потом ястреб в небе... Точно. Мысли текли, пробивались, словно через вязкую густую кашицу, отдавались болью в висках. Веки вновь становились тяжелыми, глаза закрывались. А сквозь ресницы, неумолимо слипающиеся, видел я кружащееся над моим лицом маленькое белое перышко...
... Сколько прошло времени, не знаю. Во сне, в кошмаре, бежал, спешил куда-то, знал, что кто-то где-то ждет, зовет меня, плачет. Дети? Откуда здесь в лесу малые дети? Как из-под толщи воды вынырнул - воздух ртом хватал, а надышаться не мог. Темно. Ночь? Где я? Кто-то склонился надо мной, в темноте не разобрать, кто:
- Богдан, как ты? Плохо тебе? - Ярополк... по голосу узнал.
- Дети... дети живые?
- Какие дети? Те, которых на пожаре спас? Живы они, не опалены даже. А Ратибор погиб, жену спасал - задохнулась она. Его бревном придавило.
- И что с ними теперь?
- Их сестра старшая, про чью свадьбу Ратибор рассказывал, забрала к себе.
Помолчал. Думал. Понять не мог, почему не помню ничего с того момента, как Бажен в лесу ранен был. От леса того до Изборска два дня пути.
- Ярополк, я в Изборске обгорел?
- Да. Молния в избу Ратиборову попала. Ты там ночевал. Детей спасать стал. Через окошко их на улицу высадил, а сам уже пройти не смог. Мы топорами бревно выбили...
Странным рассказ показался. Никогда прежде в Ратиборовом тереме не ночевал. Всегда с дружинниками своими оставался.
- Почему у Ратибора был? Почему не с вами?
Замялся Ярополк. Знает. Почему думает?
- Не знаю, Богдан. Твое решение.
- Ярополк, кто Бажена ранил?
Снова задумался. Знает и это.
- Не знаю.
- Что с данью?
- Ничего. Город сгорел почти. Амбары с зерном тоже. Оставили им наше добро. Пожалели...
- Что-о-о? - возмущение придало сил. Не обращая внимания на боль в руках, приподнялся. Сел со стоном. Голова закружилась пуще прежнего. - Ты в своем уме, Ярополк? Чье это решение? Твое? Ты понимаешь, нет ли, что нам теперь дороги в Муром нет? Понимаешь, ЧТО князь с нами сделает? Острог - это еще цветочки...
- Но... там же голод будет. Там же дети, старики, а погибших, сгоревших, знаешь, сколько было?
- Ты думаешь, князь пожалеет данников своих? Ты помнишь, какой ценой победа над ними нам далась? Да, ты-то не помнишь, молод еще... На мое лицо посмотри - видишь? С ними, с чудью сражался... Где остальные?
- Спят. Ночь сейчас.
- Ты один, что ли дежуришь?
- Да, мало нас стало - вдвоем, если, то отдохнуть не успеваем. Да, и дани-то нет, что охранять?
- А Бажен? Жизнь его? Что если снова убить его решат?
Руки горели огнем. Пальцы болели так, что страшно стало - есть ли они вообще, осталось ли от них хоть что-то? Молчал дружинник. Не нравилось мне молчание его.
- Ярополк, посвети мне на руки! Посмотреть хочу...
Он ушел к кострищу. Огонь почти погас. Раздул пламя, запалил ветку, поднес к рукам. Пальцы обожжены, только раны-то затягиваются уже. Так, когда это все случилось? Сколько я без сознания был? Судя по рукам моим, давно уже, неделю, не меньше.
- Сколько я без сознания?
- Почти две недели.
- Что? Как это возможно?
Осмотрел себя, насколько возможно это в темноте, при неярком свете, возможно было. Понял, что обгореть-то обгорел, да не так уж и страшно. Чего ж это я в себя не приходил?
- Кто меня лечил-то?
- Кто... ну, Третьяк, конечно...
- А это лекарство, что Бажен мне давал, тоже Третьяк сделал?
- Нет... В Изборске взяли.
- Ладно. Спать буду. Сил нет.
- Спи, Богдан. Не бойся, ничего с Баженом не случиться.
И снова провалился, упал в вязкий тягучий сон. На траве изумрудной лежал, руки в стороны раскинув. Знал, видел, что счастлив я. Понимал еще, что рядом кто-то есть со мной. Но кто? Вертел головой в разные стороны, да увидеть не мог. А вот смех, звонкий, переливчатый, слышал. Женский смех. И спрашивал у нее: "Где же ты? Покажись! Что же оставила меня?" Но в ответ снова смех слышал.
Утро ворвалось в мою жизнь не только тупой болью. Но и голосами дружинников, ржанием лошадей, запахом похлебки, варившейся на костре. Особенно запахом похлебки. С трудом приподнялся, сел. Ночевал все также в повозке, на траве скошенной, лошадь моя неподалеку пасется. Возле костра Мстислав хозяйничает, что-то готовит. Окликнул его. Обрадовался, прибежал.
- Богдан, как рад я, что ты в себя пришел! Сиди, сиди, не вставай. Сейчас есть будем.
- Остальные где?
- Тут ручей неподалеку - за водой, да искупаться пошли.
Похлебку, еще дымящуюся, в плошке принес. Хотел я сам ложку в руки взять, да не смог - от боли задохнулся. Мстислав кормить стал. А тут и остальные дружинники вернулись. Все. Кроме Милорада.
- Чтой-то вы Милорада потеряли? Неужто в разведке с утра?