Ксюша Иванова – Любить не страшно (страница 20)

Не знаю, что люди чувствуют к собственным детям, как именно выражается их любовь к тем, кого они родили, кто является их плотью и кровью. Но я по-своему любила Даню. Я радовалась каждому его новому шагу. Я баловала его красивыми вещами, вкусными блюдами, игрушками. Я водила его во все развлекательные парки, на разные игровые площадки, в цирк, в кинотеатр, в музей…

И однажды он назвал меня мамой… Я думаю, что это произошло потому, что так меня называли в центре или кто-то из знакомых при нем так обозначил мою роль. Только я навсегда запомнила, как это случилось в самый первый раз. В тот день Даня приобрел не только мать, но и очередной безумный страх — перед собаками.

Мы гуляли по парку. Он бегал между деревьями и собирал листья. Его всегда привлекал красный цвет. Поэтому из всего осеннего разноцветья на земле, Даня выбирал только любимые оттенки. Листья потом складывались ровными стопками на дорожке.

А я читала книжку в телефоне, сидя на скамейке. Когда я услышала испуганный вскрик: "Мама!" Я не поняла сначала, что это меня зовет мой малыш. Я не могла поверить в это до тех пор, пока он не вбился в мои колени, дрожа всем телом и повторяя, повторяя одно и то же слово. Оказалось, что большой, но совершенно добродушный, лабрадор просто хотел познакомиться с ним.

Расстроенная хозяйка собаки рассказала потом, что в доме, где живет пес, воспитывается четверо маленьких детей. Он просто привык к такому обществу и обожал с ними играть. На детей всегда реагировал бешеной радостью. И обычно его не пугались. Но Дане собака показалась опасной. С тех пор он боялся собак. И называл меня мамой. Иногда. Редко. Но называл.

Мы не жили одиноко, отрешившись от всех и вся, нет! Каждые выходные, по традиции, ездили к маме с Сережей или Але с Ромой в гости. Иногда оставались с ночевкой. Порой ко мне приезжали бабушка с Павлом Петровичем — сидели с Даней, давая возможность куда-то сходить с моей подружкой Юлькой.

Закончив несколько месяцев назад университет, она вернулась в родной город, а ее братец отправился служить в армию. Юлька устроилась работать учителем истории в школу и уже ровно два месяца после Дня знаний заставляла детишек грызть гранит науки.

А еще нас навещал Влад. Приходил иногда с игрушками для Дани и неизменными конфетами для меня. Мы пару раз втроём ходили в кино на детские мультфильмы.

А однажды он пригласил меня в ночной клуб. А я пригласила Юльку. Не знаю, что именно подтолкнуло их друг к другу — моя постоянная холодность ко Владу или выпитое на троих спиртное. Только они начали встречаться, чему я (и давно влюбленная в парня моя подружка!) была безумно рада!

… Я писала Матвею письма. Писала, рвала и выбрасывала. Потому что в этих письмах рассказывала не только об успехах Дани, но и о своих чувствах — о любви, никуда не исчезнувшей, о тоске и грусти, об обиде и одиночестве… О мечтах, которые всегда жили в моем сердце.

Я ждала с надеждой и уверенностью, что не нужна, не любима… Как эти два взаимоисключающих чувства уживались в моем сердце, трудно сказать, однако, так и было — верила и не верила, надеялась и отчаивалась одновременно.

Я не верил в произошедшее, когда звучал приговор. Я не верил и тогда, когда судебный пристав увел меня из зала суда в камеру. Я не верил, когда на руках застегнулись наручники. Осознание пришло позже. Пришлось поверить и принять, как данность.

Никого не хотел видеть. А меньше всего — ее. Зачем пришла? Чтобы увидеть меня — униженного, растоптанного? Видел ее слезы, слезы жалости ко мне. И не хотел, чтобы жалела. Жалость делает слабым. Слабым я быть не желал.

И сам жалел ее — такую несчастную, такую красивую, даже с хлюпающим носом, даже с потекшей тушью… такую желанную. Невозможную. У нее было кому утешить. У нее будет тот, кто утешит, когда меня не будет рядом. Думал так, нарочно отталкивая, отстраняясь, причиняя боль. И ревновал… к тому, который обнимал тогда в беседке, к другим — возможным и невозможным.

В какой момент она стала необходимой мне, я не понял и сам.

Аля писала мне письма, в которых рассказывала о Даниных успехах, о своей жизни, о моих племянниках, обо всех родственниках… обо всем на свете, кроме Лизы.

Там, где я сидел были достаточно комфортные условия — Вербицкий, друг Романа, постарался. У этого человека были связи в определённых, как принято говорить, кругах. Пару раз в месяц я звонил Роману. Он рассказывал мне о положении дел на фирме, о своем новом проекте в соседнем городе, о собаке какой-то модной породы, которую захотели дети и завели взрослые, вновь о Дане, о Пылевых… и ни слова о Лизе.

Мне присылали фотографии с семейных праздников. На природе, на море, в доме у Сергея с Мариной, у Романа с Алей, в ресторане… со всеми, вплоть до соседей… но без Лизы.

Я забыл ее лицо, я забыл ее тело. Эти мои воспоминания истерлись, истончились, как старая фотография, которую слишком часто держали в руках… Но свои ощущения от ее присутствия рядом я помнил. И они описывались для меня всего лишь одним словом — хорошо. Мне было с ней хорошо. Эти мысли согревали меня в трудные моменты моей тюремной жизни.

Но это все было где-то там, в другом, в параллельном мире… Я понимал, что о ней не говорят, вероятнее всего, потому, что думают расстроить меня подробностями из ее жизни. А это значит, что у неё всё замечательно.

…. — Где мой сын? — я не понимал, что сейчас пытается объяснить мне мой брат. Почему он как-то странно отводит глаза? Почему смущается, что на него совсем уж не похоже?

— Почему ты не позвонил? Не рассказал, что выходишь раньше? — Роман отвечал вопросом на вопрос, чем ставил меня в тупик еще больше. — Я бы встретил.

— Рома, давай будем считать, что я хотел сделать сюрприз! Все решилось как-то быстро, я сам узнал за несколько дней до… Анютка и Антон дома. А где Даня?

Мне безумно хотелось увидеть сына. Племянники узнали и бросились на шею. Обнимали и целовали, опередив даже Алю, увидевшую меня раньше всех, еще только входившим в ворота. Они помнили, это было приятно. От сына такой реакции я не ждал. Но увидеть его хотел ужасно. Хотя бы издалека — забыл меня естественно. Да он когда и помнил, чувств не проявлял.

— Э-э, Матвей, мы не говорили тебе, но Даня с нами не живет…

— Что? — я не выдержал и перебил брата. — Как так? А где он живет? Ты его что, в интернат сдал?

Я не мог в это поверить. Да и брат отрицательно качал головой.

— Нет, никуда мы его не сдавали. Он живет в твоей квартире. С Лизой.

Я думал, что мне послышалось. Как это возможно? Зачем ей такая обуза?

— Она забрала его на выходные? — почему-то такое объяснение показалось мне логичным.

— Не совсем. Точнее… — Ромка мялся и не знал, как сказать.

— Блядь, говори, как есть! — рявкнул на старшего брата.

— Не ори! Он все это время с Лизой жил. С самого первого дня, когда тебя забрали. Мы не говорили тебе — опасались, что будешь против.

— Почему? Зачем ей это?

Я, действительно, не мог этого понять. У меня не укладывалось в голове — она же учиться должна была? А Данька… с ним же трудно…

— Он принял ее. Он к ней был неравнодушен, в отличие от отношения ко всем нам. Мы решили, что ему так будет легче. Да, блядь, как обьяснить-то… он к ней потянулся, понимаешь? А она — к нему. Все это время, пока тебя не было, они жили у тебя в квартире, вдвоем.

— На что?

— Обижаешь, брат. Наша фирма все еще приносит неплохой доход — я же тебе рассказывал! И Пылевы помогали… хотя я и был против. Ну… она, Лиза, в смысле, подрабатывает там немного… я запрещал, да только с ней спорить бессмысленно — она очень изменилась.

Вон оно как… Да-а! Ну что же? Нужно ехать домой… А дальше? Дальше на месте разберусь.

Алька настаивала на ужине, но я не мог и дальше сидеть у них. Я чувствовал, знал, что нужно ехать. Роман предложил отвезти. Отдал мне мою банковскую карту, уверив, что на счету достаточно средств на первое время.

Я заехал в магазин, накупил кучу пакетов с игрушками, фруктами, конфетами… и очень скоро вытаскивал все это богатство из машины брата возле подъезда своего дома. Пожал Роману руку и уже собрался было идти, как он остановил, положив ладонь на плечо:

— Матвей, ты только…. не обижай ее, слышишь? Она любит Даню, она столько для него сделала, сколько… никто не сделал. Не обижайся, но ты в долгу перед ней.

Эта его фраза вывела меня из себя — разве я об этом просил? Разве просил я перекладывать обязанности на чужого человека? Одно дело — брат, совсем другое — Лиза! Но ругаться сейчас с Ромкой не стал — еще будет время, ноги сами несли меня к дому. Бросил только:

— Без тебя разберусь, — и распахнул дверь подъезда.

Взлетел со скоростью ветра на четвертый этаж. А у двери замер. Несколько раз подносил руку к звонку и не решался позвонить. И вдруг дверь распахнулась сама…

Сегодня мы собирались долго, как никогда. Евдокимова предложила пожарить у нее на даче шашлыки. Завтра будет выходной — а значит, куча времени, чтобы прибраться, приготовить на несколько дней еды, погладить… в общем, пошуршать по хозяйству. В субботу принято отдыхать. Вот мы и собирались это сделать с Даней.

Юлька прислала за нами Влада. Он уже битый час сидел на диване, уставившись в телевизор и ждал, когда мы, наконец, будем готовы. Да только у меня, почему-то, сегодня все валилось из рук.