Ксюша Иванова – Будьте моим мужем (страница 10)

— Дети, сидите, я вас донесу! — сказал, глуша мотор.

— Давай, ты возьмешь Полинку, а я — Андрюшу. Ко мне он привык, а тебя почти не знает, может испугаться.

Мы разговаривали, как обычная семья, и наверное, также и смотрелись, когда с детьми на руках, бежали, моментально вымокшие, к подъезду.

Возле ее двери я поставил девочку на пол и собрался было уходить, приготовившись прощаться, но Эмма опередила:

— Паша, тебе же обсушиться нужно. Заходи к нам!

Наверное, мне нужно было уехать. Но я элементарно не хотел этого делать. Что-то необъяснимое тянуло меня в ее квартиру, как магнитом.

15. Эмма

Наощупь, кое-как, в шкафчике с чашками я нашла огарок свечи. Поставив его в старую чашку с отбитым краем, непонятно зачем хранимую, потянулась за спичками, лежавшими на плите. Но схватила вовсе не коробочку, а Пашины пальцы. Испуганно отдернув руку, не поняв сама, почему так испугалась, я резко шагнула назад и впечаталась спиной в его грудь.

— Тихо-тихо, чего ты? Это всего лишь я! — прошептал он куда-то мне в волосы.

И меня почему-то бросило в жар! Да так, что ноги подкосились! Да так, что в горле пересохло моментально! Я успела почувствовать и осознать тот факт, что он намного выше, сильнее, и крупнее меня. А еще… что руки у него горячие, а голос какой-то хриплый… а одежда, как и моя, насквозь мокрая!

— А где дети? — с трудом найдя в себе силы, отодвинулась в сторону, позволяя ему зажечь свечу.

— Детей я усадил на диван в зале, укрыл лежавшим там пледом и дал свой телефон. Полина включила мультики в интернете.

— Вот хитрюга! А у меня нормальной свечи нет… вот только маленький кусочек…

— Я понял. А фонарик?

— Только на телефоне.

— А телефон? — он явно подшучивал надо мной, во всяком случае в желтом свете свечи казалось, что глаза немного щуряться, а уголки губ слегка ползут вверх.

— Наверное в сумочке.

Мне чудилось, что моя небольшая кухня из-за темноты ли, или по какой-то другой причине, сузилась еще сильнее. И большую часть ее пространства занимал этот мужчина. А я — такая маленькая, такая слабая по сравнению с ним, что могу желать только одного — вновь шагнуть поближе, прижаться к его груди и стоять так, укрытая от всего на свете сильными руками. Ох, ненормальная! Я же его позвала, чтобы он переждал дождь и обсушился!

— А сумочка, я так понимаю, в машине осталась?

— А? Какая сумочка? — занятая своими глупыми мыслями, я забыла обо всем. — А! Да-а! Сумочка, похоже, в машине…

— Я схожу за ней?

Он уже шагнул к выходу из кухни, готовый снова спускаться по лестнице в тёмном подъезде, где хоть глаз выколи! Опять под дождь! Что я, без сумочки не проживу час, что ли, пока свет не дадут? Я должна была это просто сказать словами. Да. Но распахнув рот, чтобы это сделать, я прежде всего схватила его за руку! Зачем-то… Наверное, чтобы успеть сформулировать свою мысль… пока он не ушел…

Я думаю, что зрение — важнейшее из всех доступных человеку чувств. Иначе как объяснить, что на миг лишившись его — от моего резкого движения огонёк свечи метнулся в ужасе по стенам и погас — я в первые секунды вообще не поняла, что происходит.

Вот я стояла у стола, а вот почему-то сижу на нем! Вот я держала Павла за руку, а вот почему-то обнимаю за плечи! Вот я собиралась что-то сказать, а вот мои губы накрыты его губами! И его язык, словно ему позволено все на свете, бессовестно… сладко сплетается с моим!

Разве понимаю я, что не просто держусь за него, а до боли впиваюсь ногтями в тугие мускулы на мужской спине? Нет, просто ухватилась за него, как утопающий за соломинку. Разве я забыла, что в другой комнате находятся дети, и мне бы надо уделить время им? Нет, я помню… Ничего не помню! Только вкус его поцелуя — вкус кофе, который он пил в кафе… Только щетину на его подбородке, которой он царапает мою кожу…

И мне вовсе не кажутся пошлостью те легкие движения, которыми он то прижимается, то подается назад твердым бугром уже возбужденной плоти через подол чуть задравшегося, но остающегося на месте, платья к развилке между моих широко раскинутых бедер. Мне даже не кажется пошлостью собственный глухой стон, выдохнутый в его рот. А больше всего мне нравится, как бережно и ласково, особенно по контрасту с жарким поцелуем и такими же толчками члена через одежду, он отводит от наших лиц мои волосы…

Потом, когда внезапно загоревшийся свет отрезвил меня и заставил вырваться и убежать, я вспоминала с непонятным смятением и его ошарашенный взгляд, и резко взметнувшиеся вверх слишком длинные и густые для мужика ресницы, и то, как Павел дернулся за мной, чтобы удержать, чтобы продолжить…

И словно ушат холодной воды — глаза моего Андрюши с портрета, с которыми встретилась на пороге в зал. И я замерла. Потом медленно оглянулась. Павел все также стоял у кухонного стола спиной ко мне, уперевшись обеими руками о столешницу. Напряженные плечи казались каменными, голова опущена, волосы растрепались.

Я тут же выбросила из головы безумную мысль о том, чтобы вернуться и прижаться к нему сзади, чтобы обхватить его талию руками и почувствовать ладонями наверняка такой же твердый, как и плечи, пресс.

Мое предательское тело, видимо, просто соскучившееся по мужской ласке за эти годы, буквально молило об этом. Но пылающее лицо чувствовало укоряющий взгляд мужа. И пульсом стучало в голове: "Что же ты делаешь? Что же ты делаешь, дурочка?"

— Мама, а у дяди Паши телефон сдох, — Полинка уже тащила Андрюшу в свою комнату, где теперь стояли две детские кровати, приговаривая. — Пошли, пошли, я тебе сейчас все-все покажу! Поиграем в игрушечки, порисуем…

— Дядя Паша и сам чуть не сдох, — вдруг раздалось над моим ухом. — От перевозбуждения… Я за сумкой.

Он протиснулся мимо, скорее всего намеренно задев меня, и я, только когда за ним захлопнулась дверь, опомнилась и проговорила сама для себя в опустевшей комнате:

— А обсушиться?

Хотя зачем? Он же все равно пошел под дождь…

16. Павел

Я стоял возле машины, раскинув руки, поливаемый сверху холодными потоками, в которые превратился не такой уж и сильный еще полчаса назад дождь. И убей меня, не понимал, что только что произошло!

Ведь даже не думал… не собирался… Хотя нет, и думал, и собирался, и в кафе все время косился на ее губы, особенно когда Эмма слизывала подтаявшее мороженое с нижней… Но именно в тот момент, в кухне, меня словно кто-то толкнул в спину. И я не помнил, как развернул ее лицом к себе, как посадил на стол.

В памяти остался только вкус ее влажного горячего рта, ее пальцы, не отталкивающие, как я ожидал, а наоборот, крепко прижимающие к себе за плечи. И больше всего распаляли меня, явно не осознаваемые Эммой, легкие движения тела навстречу мне, ее ерзанье на краешке стола, то, как она шире разводила ноги, чтобы позволить мне прикоснуться к себе вмиг налившимся кровью членом, до боли упирающимся в туго облепляющие бедра узкие брюки.

Я стоял под дождем и чувствовал себя мальчишкой, который только что осмелился поцеловать первую в своей жизни женщину! А сердце все никак не останавливало свой бешеный танец в груди. И мне было жарко под холодными струями.

"Мне просто нужна баба. Неважно — Эмма или другая, — пришла в голову спасительная мысль. — Вот прямо сейчас к Вике поеду! Только сумку отнесу".

Но к моему счастью этого делать не пришлось — от дороги по тротуару на своем неизменном скейте ехал Кирилл, рабочий день которого уже подошел к концу.

— Эй, Кирюха! — окликнул парня, втягивающего от дождя голову в плечи. — Держи, матери отдашь. Как рабочий день?

— Все в порядке, дядь Паш! Мы сегодня велики собирали с Вадимом, — он не торопился домой, хотя, было видно, промок и замерз. Наверное, хотел поделиться впечатлениями.

— Ты беги давай, а-то заболеешь. Я завтра к нам в "Робинзон" заеду утром, посмотрю, чем вы там занимаетесь без меня.

Он рванул к подъезду. А я, прежде чем сесть в машину, зачем-то посмотрел на окна квартиры женщины, которая теперь, пусть и формально, является моей женой. Легкое движение шторы подсказало, что и она тоже смотрит…

… - Викусь, принеси выпить, — иначе почему-то не получалось. Словно в моем организме сели батарейки или разрядился аккумулятор. Я ясно представлял себе процесс, но совершенно не мог заставить целовать ее губы, трогать ее кожу… И ее прикосновения должного эффекта не имели. Я уже жалел, что поехал не домой, а к любовнице. Нет, она все также казалась мне привлекательной, и в какой-то степени я даже возбуждался, глядя на красиво облегающий пышную грудь кружевной бюстгалтер. Но не до искр в глазах, как полтора часа назад. Более того, Вика, тоже почувствовала мое охлаждение к ней.

— Пашенька, милый, что будешь? Вино, шампанское?

Я посмотрел на женщину, как на дурочку:

— Водку, Вика, водку! И огурцов принеси соленых.

Она убежала на кухню. А я, развалившись на шелковых простынях, вдруг вспомнил, что собирался завтра, если погода наладится, везти Эмму и детей в деревню. Встал, оделся, забыв о водке и огурцах, крикнул от выхода Вике, что уезжаю, и отправился домой.

… - Алло! — голос хрипел, голова болела. Все-таки зря я вчера выпил. Ведь и не хотел совсем. Просто заснуть не получалось, а лучшего средства от бессонницы я не знал.

— Павел Иванович Логвинов? — строго спросил знакомый женский голос.