Ксенофонт – Сократические сочинения (страница 10)
(56) Говорил про него обвинитель еще то, что он из самых знаменитых поэтов выбирал самые безнравственные места и, приводя их в виде доказательства, внушал своим собеседникам преступные мысли и стремление к тирании, например, из Гесиода[42] стих:
Цитируя этот стих, он будто бы говорил, что поэт советует не гнушаться никаким делом, ни бесчестным, ни зазорным, но и за такие дела браться с целью наживы. (57) На самом деле, когда Сократ в беседе приходил к соглашению, что быть работником — полезно человеку и хорошо, а быть бездельником — вредно и дурно, и что работать — хорошо, а бездельничать — дурно, то он говорил, что люди, делающие что-нибудь хорошее, работают и что они — работники, а играющих в кости или делающих что-нибудь скверное и вредное он обзывал бездельниками. При таком понимании окажется верным изречение:
(58) По словам обвинителя, Сократ часто цитировал место из Гомера[43] о том, что Одиссей
Эти стихи он толковал будто бы в том смысле, что поэт одобряет, когда бьют простолюдинов и бедняков. (59) Но на самом деле Сократ этого не говорил: в таком случае, думал он, и ему самому пришлось бы быть битым; он говорил, что людей, ни словом, ни делом не приносящих пользы, не способных помочь в случае надобности ни войску, ни государству, ни самому народу, особенно если сверх того они еще и наглы, необходимо всячески обуздывать, как бы богаты они ни были. (60) Нет, напротив того, Сократ, как всем было известно, был другом народа и любил людей. Много было людей, усердно искавших общения с ним, и в Афинах и за границей, но он ни с кого не требовал платы за свои беседы, но со всеми щедро делился своими сокровищами; некоторые из них дорого продавали другим то немногое, что получили от него даром[44], и не были друзьями народа подобно ему: кто не мог платить им деньги, с теми они не хотели вести беседы. (61) Сократ был украшением родному городу во всем мире, — в гораздо большей степени, чем Лих[45], прославившийся этим в Спарте. Ведь Лих угощал чужеземцев, приезжавших в Спарту во время Гимнопедий, а Сократ, в течение всей жизни тратя свои сокровища, приносил громадную пользу всем желавшим: кто пользовался его обществом, уходил от него нравственно улучшенным.
(62) Итак, по моему мнению, Сократ при таких достоинствах заслуживал скорее почета, чем смертного приговора от сограждан. Да если посмотреть на это дело с точки зрения законов, то придешь к тому же заключению. По законам, смертная казнь назначена в наказание тому, кто уличен в воровстве, в разбое, в срезывании кошельков, в прорытии стен[46], в продаже людей в рабство[47], в святотатстве; а Сократ больше всех на свете был далек от таких преступлений. (63) Далее, перед отечеством он никогда не был виновен ни в неудачной войне, ни в мятеже, ни в измене, ни в другом каком бедствии. В частной жизни он тоже никогда ни у кого не отнимал имущества, ни на кого не навлекал несчастие; никогда он даже обвинения не навлек на себя ни в чем вышеупомянутом. (64) Так как же он может подлежать суду по этой жалобе? Вместо того, чтобы не признавать богов, как было сказано в жалобе, он почитал богов больше, чем кто-либо другой, как всем было известно; вместо того, чтобы развращать молодежь, в чем его обвинял тот, кто возбудил судебный процесс, он своих друзей, имевших порочные страсти, отвращал от них, как всем было известно, а внушал им стремиться к прекрасной, высокой добродетели, благодаря которой процветают и государства и семьи. А при таком образе действий разве не заслуживал он великого почета у сограждан?
Глава 3
[Сократ был полезен ученикам примером и учением]
(1) Что Сократ, по моему мнению, и пользу приносил своим друзьям, как делом, — обнаруживая пред ними свои достоинства, — так и беседами, об этом я теперь напишу, что припомню.
Что касается отношения к богам, его дела и слова, — это всем было известно, — были согласны с ответом Пифии[48], который она дает на вопрос, как поступать относительно жертвоприношений, почитания предков или тому подобного. Пифия дает ответ, что кто поступает по обычаю родного города, тот поступает благочестиво. Сократ и сам так поступал и другим советовал, а кто поступает как-нибудь иначе, те, думал он, глупы и берутся не за свое дело.
(2) В молитвах он просто просил богов даровать добро, убежденный, что боги лучше всех знают, в чем состоит добро; а просить богов о золоте, серебре, тиранической власти или о чем-нибудь подобном, — это все равно, думал он, что просить об игре в кости, сражении или о чем-нибудь другом, исход чего совершенно неизвестен.
(3) Жертвы приносил он небольшие, потому что и средства у него были небольшие, но он считал себя нисколько не ниже тех, кто приносит много больших жертв от своих больших богатств. Богам, говорил он, не делало бы чести, если бы они большим жертвам радовались больше, чем малым: в таком случае часто дары порочных людей им были бы угоднее, чем дары хороших; да и людям не стоило бы жить, если бы дары порочных были угоднее богам, чем дары хороших. По его убеждению, боги всего более радуются почету от людей наиболее благочестивых. Он хвалил также следующий стих:
Также и по отношению к друзьям, иногородним гостям и в разных других обстоятельствах жизни совет «приноси по достатку» он находил прекрасным.
(4) Если ему казалось, что ему дается какое-нибудь указание от богов, то уговорить его поступить вопреки этому указанию было труднее, чем уговорить взять слепого и не знающего дороги проводника вместо зрячего и знающего. Да и других бранил он глупцами, кто поступает вопреки указанию богов из опасения дурной славы у людей; сам же он совет от богов ставил выше всех человеческих отношений.
(5) Тот образ жизни, к которому он приучил и душу и тело, был таков, что при нем всякий проживет безмятежно и безопасно, если только по воле богов не произойдет чего-нибудь необыкновенного и не возникнет затруднение в покрытии даже таких расходов. Жизнь обходилась ему так дешево, что не знаю, можно ли так мало зарабатывать, чтобы не получать столько, сколько было достаточно для Сократа. Пищи он употреблял столько, сколько мог съесть с аппетитом, а есть начинал только тогда, когда голод уже служил ему приправой; питье всякое ему было вкусно, потому что он не пил, если не чувствовал жажды. (6) Если когда его приглашали на обед и он соглашался прийти, то он совершенно легко мог уберечься от чрезмерного пресыщения, от чего огромному большинству людей очень трудно уберечься. Кто не мог этого сделать, тем он советовал избегать таких приправ, которые соблазняют человека есть, не чувствуя голода, и пить, не чувствуя жажды: это, говорил он, вредит желудку, голове и душе. (7) Он шутил, что и Кирка[50], должно быть, превращала людей в свиней, в изобилии угощая их такими приправами; а Одиссей, благодаря наставлению Гермеса и собственной умеренности, удержался от чрезмерного употребления таких кушаний и оттого не превратился в свинью. (8) Так он говорил об этом шутливо и вместе с тем серьезно.
От любви к красавцам советовал он тщательно воздерживаться: нелегко, говорил он, владеть собою, касаясь таких людей. Услышав однажды, что Критобул[51], сын Критона, поцеловал Алкивиадова сына[52], красавца, он спросил Ксенофонта в присутствии Критобула:
(9) — Скажи мне, Ксенофонт, не правда ли, ты считал Критобула скорее скромным, чем наглым, скорее осторожным, чем безрассудным и рискующим?
—Конечно, — отвечал Ксенофонт.
—Так считай его теперь в высшей степени отчаянным и необузданным: он станет и между мечей кувыркаться[53] и в огонь прыгать.
(10) — Что же ты заметил в его поступках, что так дурно думаешь о нем?
—Да разве он не отважился поцеловать Алкивиадова сына, такого хорошенького, цветущего?
—Ну, если этот рискованный поступок — такого рода, — сказал Ксенофонт, — то, мне кажется, и я могу попасть в эту опасность!
(11) — О несчастный! — сказал Сократ. — Как ты думаешь, что с тобою может быть после поцелуя красавца? Разве не станешь ты сейчас же рабом из свободного человека? Разве не станешь разоряться на вредные удовольствия? Разве будет у тебя время позаботиться о чем прекрасном? Разве не будешь ты вынужден усердно заниматься такими вещами, какими не станет заниматься и сумасшедший?
(12) — О Геракл! — сказал Ксенофонт. — Какую страшную силу ты приписываешь поцелую!
—И ты этому удивляешься? — отвечал Сократ. — Разве ты не знаешь, что тарантулы величиной меньше пол-обола, только прикоснувшись ртом, изводят людей болью и лишают рассудка?
—Да, клянусь Зевсом, — отвечал Ксенофонт, — но ведь тарантулы что-то впускают при укусе.