Ксения Власова – Избушка на костях (страница 31)

– Матушки твоей, – неохотно ответила Яга. – Она мне отдала в свое время, ну а я теперь его тебе возвращаю.

– Расскажи о ней, – с мольбой попросила я. – Все, что помнишь!

Спина Яги дернулась, застыла на миг, а затем снова склонилась к кусту багульника. Дорогое платье почти полностью поглотило сиреневое облако цветов.

– Добра она была, – донесся до меня тихий голос Яги. То ли кусты его приглушили, то ли хозяйкой внезапно слабость овладела. – Добрее, чем я. Умела не просто влачить дни, а жить их – каждый час, миг. Смелая была, смелее многих. Ты на нее похожа.

У меня перехватило дыхание, и я с трудом выдавила, впиваясь ногтями в ладонь:

– Правда?

– А то. Вместе с тем ты совсем иная. Не ее ты отражение, пусть даже и покрытое рябью.

Я опустила глаза и незаметно утерла выступившие слезы. Сердце при упоминании матушки заныло, будто в него всадили нож. Тот самый, что я сжимала в руках. Все то, что я так долго таила от себя и от других, прорвалось наружу, будто сломалась плотина.

– Я так скучаю по ней… – прошептала я, позволив слезам прокатиться по щекам, упасть на губы и сорваться с подбородка. – Так часто думаю, что бы она сказала или сделала, будь рядом.

Яга выпрямилась и обернулась. Ее обычно спокойные, как замерзшая река, глаза влажно поблескивали.

– И я, милая, и я…

Протянулся миг длиною в маленькую жизнь, а затем Яга неуверенно распахнула объятия, а я шагнула в них. Уронив голову на ее плечо, завыла, как раненый зверь. Багульник облепил нас, укутав от чужих глаз сиреневым покрывалом.

– Это тоже пройдет, – тихо приговаривала Яга, ласково поглаживая меня по спине, будто мать свое дитя. – Время лучше любого лекаря. Такие раны затягивает, что диву даешься!

– Здесь, в избушке, они как будто только больше становятся!

– Знаю, милая, знаю. И ведь что любопытно?

Я чуть отстранилась от Яги, утерла хлюпающий нос рукавом и глупо спросила:

– Что?

Она мягко улыбнулась, но словно не мне. Взгляд ее был обращен глубоко внутрь себя. Кончики ушей, выглядывающие из-под съехавшего платка, чуть дернулись, точно прислушиваясь к чему-то.

– Что тебя, будто бычка на веревочке, привели сюда. Дар твой, тот, что принадлежал ей, притянул тебя к избушке. Зачем?

Я растерянно воззрилась на задумавшуюся Ягу. Мысли суматошным хороводом закружили разум. Перед помутневшими от слез глазами тоже все поплыло, я искала ответ с отчаянием заплутавшего путника, жаждущего обрести ночлег, но не находила.

В этот миг подле нас с Ягой поднялся ветер. Он бросил в лицо горсточку серой костяной пыли и полуистлевшие листья вместе с яркими желтыми цветами. Мать-и-мачеха!

– Но ведь она давно отцвела, – растерянно пробормотала я, смело хватая один из солнечных цветов. Тот легко лег мне в руку, будто того и хотел. – Откуда она здесь?

Я неуверенно взглянула на Ягу. Неужто она ворожит?

– От матушки твоей, – охрипшим голосом проговорила Яга и тоже раскрыла ладонь, куда приземлился другой цветок. – От нее, родимой.

На наших глазах желтые цветы и коричневые листья принялись сплетаться между собой, пока не образовали венок, которым девушки украшают свои макушки на гаданиях и праздниках. Венок связал нас с Ягой крепче толстой веревки. Мы оказались в середине цветочного круга. Изумление в глазах Яги плескалось так отчетливо, что казалось, его можно было черпаком вычерпывать.

– Не может быть… – пробормотала она и крикнула куда-то за мое плечо, обращаясь к вековым соснам: – Ты для этого ее сюда привела?

Резкий порыв ветра задрал подол сарафана и взметнул новую волну костяной пыли, полетевшей в лицо. Я ненадолго зажмурилась, отчаянно мотая головой. Коса хлестнула по губам, но закрыть мне рот было непросто.

– Что это значит? – растерянно пробормотала я. – У кого ты спрашиваешь?

Яга медленно перевела на меня затуманенный взор. На дне льдистых глаз отражались чужие образы прошлого – не моего, ее прошлого. В холодной синеве промелькнули белокурая девчушка, резной трон, штормовая волна и деревянный оберег на цепочке. Яга моргнула, будто захлопнула ларчик с воспоминаниями давних лет, и все исчезло, как навеянный морок.

– Будь по-твоему, – твердо сказала Яга, по-прежнему глядя мимо меня. – Сделаю, как просишь.

– Что сделаешь? – настойчиво переспросила я. – Что?

Яга будто впервые за долгое время увидела меня. Взглянула устало, с легким удивлением, точно и позабыла, что не одна.

– Рано пока об этом, – хрипло ответила она, медленно выпуская цветочный венец из подрагивающих рук. – Настанет час, ты и сама все поймешь.

Ветер стих так же внезапно, как и поднялся. Костяная пыль серой кучкой осела под ногами. На нее, будто погребальный венок на могилку, неспешно опустились цветы мать-и-мачехи.

Из леса мы вернулись уже ближе к полудню и с полными лукошками трав. Тот разговор зудящей занозой впился в память, и даже много лет спустя я помнила его до последнего словечка.

Яга и тут не солгала. Суть происходящего открылась мне позже. Тогда, когда последняя отмеренная мне песчинка времени выскользнула из стеклянных часов вечности и упала на ладони Доли и Недоли.

За окном сгущались сумерки. Теплая ночь медленно опускалась на землю, кутая в сизые тени двор, обнесенный костяным частоколом. Лес за забором постепенно размывался, превращался в одно цветовое пятно, и лишь дряхлый курятник, низенькая банька и мрачный деревянный колодец сохранили четкие очертания. В закатном небе золотисто-алые тона окончательно уступили место чернильной синеве, и прячущаяся до этого мига под кроватью нечисть снова заскреблась, как забытая в подполе кошка. Не оборачиваясь, я знала, что ко мне уже тянется когтистая рука с узловатыми пальцами, жаждет схватить за горло и залепить рот вязкой тьмой. Раздумывать времени больше не было. Подобрав юбку сарафана, я ласточкой нырнула в распахнутые ставни и кубарем приземлилась на утоптанную курами траву. А там дала деру так, что пятки засверкали.

Я устремилась к курятнику с таким пылом, будто верующий – к объятому пламенем святилищу. Тени позади разочарованно взвыли и скалящимся псом помчались следом. Черные лапы с шумом загребали под себя мелкие камешки и песок, который был щедро рассыпан по двору для кур и цыплят. Спрятав руку за спину, я щелкнула пальцами и пустила по траве дорожку зеленого колдовского огня. Землю он не выжег, а вот сотканного из тьмы пса отпугнул. Это позволило мне добежать до курятника первой и скрыться в его пахнущей навозом и пухом темноте.

Из нее на меня глянули десятки сонных глаз. Раздалось недовольное куриное квохтанье. С верхнего насеста сверзилась пестрая несушка, рухнула на мое плечо и в довесок испуганно клюнула в щеку.

– Чтоб тебя! – буркнула я. – Не за тобой пришла, успокойся, глупая.

Птицы подняли такой шум и гам, будто это не я прокралась в курятник, а рыжая лисица. Над моей головой захлопали крылья, полетели перья и еще теплые яйца. Одно из них, разбившись о мою макушку, облило меня сверху донизу скользкой жижей. Я попыталась смахнуть ее, но лишь размазала по волосам. Тихо выругавшись, я огляделась, высматривая того, кто должен был спасти мой сон этой ночью.

– Ко-ко-ко…

– Петя-петушок! – обрадовалась я. – Иди ко мне, дружок!

Лунный свет падал в дырку на крыше курятника и образовывал мерцающий круг. В него вступила сначала одна когтистая куриная лапка со шпорами, затем – вторая. Миг, и в неровном лунном свете передо мной гордо предстал худой черный петух с ярко-алым гребешком и роскошным цветным хвостом.

– Ко-ко-ко? – угрожающе начал он, наставив на меня мощный желтый клюв. – Ко-ко-ко…

Последнее «ко» оборвалось на самой высокой, незаконченной ноте. На голову грозному петуху опустился холщовый мешок и заставил птицу испуганно заткнуться.

– Не бойся, мой хороший, – ласково проговорила я, закидывая мешок на плечо. – Ты мне не для супа надобен. Для кое-чего поважнее.

Затем гордой павой выплыла из курятника и… столкнулась с мрачной Ягой. Она сложила руки на груди и чуть постукивала по предплечьям тонкими пальцами, унизанными крупными кольцами. Тяжелые серебряные браслеты на ее запястьях издавали мелодичный перезвон. Над головой Яги, будто предвестник беды, парил черный ворон. Он снизился, пролетел мимо моего носа и будто невзначай щелкнул тяжелым клювом. Я отшатнулась, едва не выронив с таким трудом украденного петуха.

– Чего в ночи гулять вздумала, девонька ты моя? – с пугающей лаской, в которой чувствовалось двойное дно, спросила Яга и вскинула руку. На нее торжественно опустился ворон. – Не спится?

– Не идет сон, – осторожно согласилась я и запнулась. Тени у забора сгустились и плотным черным туманом поползли по траве. Мои коленки чуть дрогнули, будто хотели пуститься в пляс. – Вот я и…

Петух в моем мешке завозился, а потом и вовсе выдал приглушенное, очень жалобное «ку-ка-ре-ку», в котором едва узнавалась утренняя бодрая мощь. Я вспыхнула, как девица, пойманная за приворотом на суженого, с пальцев соскочили зеленовато-алые искры и, будто круги на воде, разошлись по траве колдовским огнем. Он докатился даже до самых потаенных уголков двора, так что тени стайками черных птиц бесшумно взмыли к темному небу, к самой луне, покачивающейся на волнах сизых туч.

– Вот ты и забралась в мой курятник, – закончила за меня Яга с легкой насмешкой. Ее тонкие алые губы сложились в кривую улыбку. – Всех кур распугала, яйца потоптала, петуха до икоты довела. Вон он как жалобно сипит, голос у дружочка отнялся.