Ксения Велембовская – Пятое время года (страница 9)
– Ленечка, как же здесь было страшно во время войны!
Очень важный за рулем собственного «опель-адмирала», Леня равнодушно скосил глаза влево, на черные развалины многоквартирного дома:
– Да уж, постарались союзнички! Американцы с англичанами. Хорошо поработали. За четыре-то года почти весь Берлин раздолбали к чертовой матери! Ну и наши ребята-артиллеристы, когда штурм был, тоже задали этим сволочам жару!
– По-моему, Лень, нет ничего страшнее бомбежек. Знаешь, однажды бомба упала совсем близко от нашего дома. В Консерватории выбило все-все стекла. Такой был гул, рев, грохот! Я и сейчас иногда проснусь в грозу, и мне так страшно! Кажется, что война.
– Все, отвоевались фрицы!.. – Леня затормозил на перекрестке, чтобы пропустить неожиданно выползший из-за угла трамвай, и сразу же, милый, поцеловал в губы свою трусишку жену. – Теперь, Ниночка, будешь всегда просыпаться только рядом со мной. Хоть в грозу, хоть когда, так что не бойся!
Вдалеке, за трамвайными путями, показался яркий весенний парк с множеством цветущих деревьев, да и весь разрушенный, искореженный город цвел – среди руин то и дело мелькали розово-дымчатые деревца, пушистые белые кустарники. Зеленели скверы, бульвары. Наверное, поэтому и не было того гнетущего ощущения, которое могло появиться, если бы она впервые попала в Берлин в другое, ненастное, время года. Или так радостно оттого, что рядом Леня?
– Подъезжаем, Нин!
Когда-то здесь была тихая, зеленая улочка с двухэтажными особнячками и ухоженными садиками за низкими оградами. Теперь сохранилась только ее левая сторона, а правая превратилась в огромный пустырь с остатками фундаментов разбомбленных домов, уже заросших бурьяном, и одинокими фруктовыми деревьями, покрытыми тут, на солнышке, нежными бело-розовыми цветами. Полковник Орлов с шиком захлопнул двери своего «опеля» и по-хозяйски толкнул ногой металлическую калитку.
В очаровательной, залитой вечерним солнцем гостиной он мгновенно превратился в игривого, веселого Ленечку. Подхватил свою счастливую жену на руки, закружил и стал с жаром целовать.
– Ниночка ты моя! Как же хорошо, что ты приехала!
– Я так соскучилась без тебя!
– А я-то, думаешь, не соскучился? Еще как! Пойдем, Нин, я тебе наш дом покажу.
Ленечка светился от гордости, но и было от чего: дом был великолепный! Особенно спальня на втором этаже – просторная, с открытым в сад окном, с двумя большими деревянными кроватями. Длинный гардероб с инкрустацией был битком набит нарядами для любимой жены.
– Переодевайся, Ниночка, умывайся с дороги. Ванна вот тут, рядышком.
Такой прекрасной ванной комнаты никогда не доводилось видеть: все сверкало чистотой, душ был теплым, розовое мыло – необыкновенно душистым, полотенце – мягким-премягким. Зеркало и то оказалось льстивым. Как же замечательно! Сказочно!
В спальне жена мужа почему-то не нашла. Потихоньку спустилась вниз, в гостиную, и обомлела: одетый в бархатный халат, Ленечка сидел за богато сервированным столом. Светловолосый, сероглазый, румяный, он выглядел точь-в-точь, как настоящий русский барин. Заметил свою мышку-жену и сразу же предупредительно выдвинул тяжелый стул из-под массивного круглого стола.
– Садись вот сюда, Ниночка. Как тебе, понравилось здесь у меня?
– Сказочно! И вокруг так красиво – все цветет. Восхитительно!
– Да уж, Нин, работы тут, конечно, до черта, но и жизнь такая, что чувствуешь себя человеком! – Леня наполнил вином красивый хрустальный бокал, а себе налил водки в изящную рюмку. – Никогда не думал, что эти сволочи фашисты жили так хорошо. Какими же идиотами надо быть, чтобы при такой-то жизни войну затеять? Теперь, небось, локти кусают, гады. Ну, да черт с ними! Давай, Ниночка, выпьем за твой приезд. Я тебя очень ждал. Что за мужик без жены?
– Твое здоровье, Ленечка!
За время пребывания в Европе с Леней определенно произошли серьезные перемены: ел он аккуратно, красиво, держал вилку в левой руке, ножик – в правой, отрезал маленькие кусочки и не спеша отправлял в рот. Руки вытирал крахмальной салфеткой, вальяжно курил сигареты с мундштуком, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. Наблюдать за его изысканными манерами было очень приятно.
– Лень, тебе очень идет этот халат. Ты в нем похож на барина.
– Да ладно тебе! Мало мы, что ль, повоевали? В грязи насиделись по самые уши… Народу сколько погибло, каких ребят! Имеем мы право пожить в этой чертовой Германии в свое удовольствие?
– Конечно. А где хозяева этого дома?
– Ты чего шепчешь? Хозяин здесь я. Немцев почти всех из Карлсхорста повыселили. Оставили только кой-кого для обслуги. Хозяйка у меня в подвале живет.
– Как в подвале?
– Ты не больно за нее переживай-то, у немки там не подвал, а прям хоромы! Дворец Советов. Живет наша фрау получше, чем многие русские у нас в Союзе. Завтра поглядишь, как она там отлично устроилась. Познакомлю тебя с ней. – По-хозяйски открыв фарфоровую супницу и зачерпнув половничком, Ленечка положил на тарелку целую гору тушеного мяса с густой подливкой, от которой шел необыкновенно вкусный пар. – Ешь давай, Ниночка! Немка – бабка неплохая, старается, готовит вкусно. Чего ж ты не пьешь? – Добавив в бокал крепкого, сладкого вина и заботливо придвинув поближе салатник и корзинку с белым хлебом, Леня опять наполнил водкой рюмку. Позабыв о хороших манерах, выпил, по привычке высоко запрокинув голову, и занюхал хлебом, к сожалению, все еще по-русски.
– Зовут нашу немку Анна. Но они тут любят, чтоб говорили «фрау». Тебя, знаешь, как звать будут? Фрау Нина. Ешь, Ниночка! Отъедайся, отсыпайся, тебе тоже за войну досталось! – Леня уже порядочно захмелел – раскраснелся, размашисто жестикулировал. – Ты, Ниночка, давай здесь отдыхай! Немка все-все по дому сделает! Эти паразиты фашисты теперь за кусок хлеба готовы на коленях перед нами ползать!
– У хозяйки муж тоже был фашист?
– Нет, он еще до войны помер. Был вроде инженером на «Сименсе». Ничего себе у них инженеры жили, а? Дочка у нее в Гамбурге. Двое внуков там. Зять летчиком был. Люфтваффе. Союзники подбили еще в сорок втором. – Рюмка снова была наполнена до самого края.
– Может быть, достаточно? Тебе же завтра на службу.
– Все, последнюю, и идем спать!
В спальне Ленечка хлопнул себя ладонью по лбу, быстро выволок тумбочку вместе с высокой лампой на середину спальни и принялся сдвигать кровати:
– Так-то лучше будет!
Кровати все время разъезжались. Она тихонько смеялась, а Леня весело чертыхался и грозился завтра же сколотить их гвоздями.
3
Фарфоровые часы с амурчиками вокруг циферблата показывают почти десять. Неужели она так разоспалась на пуховой перине, на белоснежном, хрустящем белье, что и не слышала, как уехал на службу Ленечка? Хороша жена, ничего не скажешь. Но так приятно понежиться на поистине королевском ложе, зарыться лицом в мягкую подушку, с наслаждением растянуться на кровати, томно повернуться с боку на бок, натянуть на голое плечо невесомую пуховую перинку. Нет, жарко! Яркое солнце припекает и сквозь тяжелые бархатные шторы. Пора вставать, фрау Нина, вы здесь совсем обленитесь!
Первым делом следовало раздвинуть кровати: если зайдет хозяйка, будет очень неловко за слишком явный смысл вчерашней перестановки. Кровати и не думали трогаться с места. Почему же они, глупые, ночью все время разъезжались?
На круглом столе в гостиной был приготовлен завтрак – горячий кофейник, укрытый полотенцем, белый хлеб, масло, вареные яйца и баночка джема. В открытые стеклянные двери потянул ветерок, принес теплый аромат цветущих деревьев. Где-то далеко проехала машина. Как же тихо! Ни голосов, ни шорохов, будто на необитаемом острове.
Что бы ни говорил Ленечка, это был чужой дом, и без Лени она чувствовала себя здесь совсем уж неуютно. Торопливо выпила кофе, вымыла за собой чашку в глубокой фаянсовой раковине, но, прежде чем спуститься в сад, все-таки задержалась на кухне. На белых изразцах высокой печи пестрели какие-то надписи – скорее всего, шутливые афоризмы. Выходит, раньше, до войны, в этом безмолвном доме любили посмеяться.
Солнце пробивалось сквозь тенистые деревья, порхали разноцветные бабочки, и настойчиво гудели пчелы, жадно забившись поодиночке в самую середину ярких тюльпанов и целым роем облепив пахучий желтый кустарник. Таинственной, нелюдимой хозяйки не было и в саду, зато с соседнего участка приветливо помахала рукой полная женщина, на вид лет двадцати пяти – двадцати семи. По тому, как неуклюже поднялась соседка из плетеного кресла и как вразвалочку направилась к низкой ограде, сразу стало понятно, что она ждет ребенка и родить ей предстоит очень скоро.
– Здравствуйте-здравствуйте! Вы у нас новенькая?
– Доброе утро. Меня зовут Нина.
– Мы в курсе! Ваш Алексей Иванович прожужжал нам все уши, что скоро приедет его Ниночка, самая красивая девушка Советского Союза! – Зеленые, как изумрудики, глаза с сильно загнутыми и подкрашенными ресницами лукаво сверкнули, и хорошенькая соседка заливисто засмеялась. – Я-то была уверена, что к нам прибудет очередная русская красавица – глаза круглые, нос курносый, а вы, и правда, очень интересная девушка! Скажу-скажу вашему Алексею Ивановичу, что у него отменный вкус!
– Спасибо.
– А я Галя Балашова. Я в Берлине уже второй месяц и, посмотрите, как отъелась! – Подхватив себя руками под огромный живот, хохотушка Галя повернулась в профиль и надула щеки. – Можно поверить, что в эвакуации в Ташкенте я весила сорок два килограмма? Все думают, что мне родить уже завтра, но это грандиозное событие произойдет не раньше чем через четыре недели. Нинуля, заходите ко мне! Поболтаем! Введу вас в курс местной жизни. Сейчас Агнес вынесет вам шезлонг.