Ксения Велембовская – Пятое время года (страница 5)
– Здравствуйте, Ниночка! – радостно крикнул он издалека. Поравнялся и шутливо козырнул. – Здравия желаю!
– Здравствуйте. – Испугавшись за свои красные, заплаканные глаза, она не остановилась, лишь пошла помедленнее.
– У вас чего-то случилось? Или вас обидел кто? – встревоженно спрашивал он из-за плеча. – Может, я зря пришел? Извините тогда. Мы вам и вчера-то порядком надоели.
Возле парадного она все-таки решилась взглянуть на растерянного Алексея Ивановича, который пришел сюда, конечно же, только ради нее, Нины.
– Вы не надоели мне. Зайдете?
– Если пустите!
Первым делом она побежала в ванную – умыться ледяной водой. В зеркале над раковиной увидела бледное, худое лицо с остреньким подбородком, будто пустые, темные колодцы, глаза и дурацкую, школьную, прическу – прямой пробор, косички, завязанные шнурками в «корзиночку». Почему она не постриглась, как другие девушки, как Лийка?
От ледяной воды лицо порозовело. Длинная коса, без пробора, сделала постарше, но очень портили брови – немодные, слишком широкие. Вспомнив, как девушки на работе подравнивали брови мокрыми пальцами с мылом, она так и сделала. Получилось смешно: просто клоун! Рассмеявшись, она тут же почувствовала себя виноватой. Ничтожной, глупой. Как не стыдно смеяться, улыбаться, прихорашиваться в такой печальный день? Впрочем, наплакаться она еще успеет – когда уйдет Алексей Иванович.
– Вот вы какая! – Алексей Иванович даже привстал с диванчика.
– Какая?
– Красивая очень! Правда-правда! Да я еще вчера, как вас увидел, так сразу и подумал, что такой красивой девушки отродясь не встречал!
Его комплименты значили сегодня гораздо больше, чем он мог себе представить. Отвернувшись к буфету, якобы для того, чтобы достать чашки, а на самом деле – чтобы спрятать счастливую улыбку, она повернула ключик, не выдержала и с кокетливо-шутливым упреком взглянула на «обманщика»:
– И поэтому вы вчера весь вечер разговаривали только с Лией?
Он расхохотался – так весело хлопнул себя по коленям, откинулся на спинку диванчика, замотал своей большой, светлой головой:
– Неужто вы подумали, что она мне понравилась? Да рядом с вами любая покажется Бабой Ягой! А уж эта Лия! Тоже придумали!
Обсуждать Лию, тем более с малознакомым человеком, было нехорошо, нечестно, и Алексею Ивановичу безусловно не следовало так говорить, однако, к своему стыду, она очень обрадовалась, что Лийка ему совсем не понравилась.
– Я пойду поставлю чайник, а вы пока… покурите.
– Может, мы вина лучше выпьем? Вы как, не возражаете? – Не дожидаясь возражений, он подхватил чемоданчик и стал выкладывать на стол… буханку черного хлеба! две плитки шоколада! колечко колбасы! бутылку вина! – Ниночка, вино хорошее, венгерское!
– У вас не чемодан, а скатерть-самобранка! – Колбасы она не ела сто лет, а вина не пила никогда в жизни. – Но у меня, к сожалению, нет рюмок. Если только из чашек?
Алексей Иванович ловко откупорил бутылку перочинным ножиком, разлил вино по чашечкам – по половинке, а у горе-хозяйки никак не получалось порезать колбасу тупым столовым ножом, которым давным-давно уже никто ничего не резал.
– Давайте-ка я?
Нарезав и колбасу, и хлеб, он красиво разложил кусочки на тарелке и весело протянул чашку:
– Выпьем, Ниночка, за нашу скорую победу?
От двух глотков сладкого, приятного на вкус вина к щекам прихлынула кровь и немножко закружилась голова.
– Чего же вы ничего не едите-то? Вы закусывайте, закусывайте! – Алексей Иванович торопливо пододвинул тарелку. Наломал целую плитку шоколада. Заметив осторожно отломанный кусочек хлеба, положил много-много колбасы на хлеб и протянул. Колбаса была сказочно вкусной, пахла, прямо как в детстве.
– А вы, Алексей Иванович?
Улыбнувшись своей необыкновенной ярко-белозубой улыбкой, он кинул в рот малюсенькую корочку хлеба и принялся весело жевать.
– Вы зовите меня Лёней. Ладно? Я так привык. Меня мать так звала.
– Хорошо.
– Ниночка, а вы, чего же, совсем одна здесь в квартире живете?
– Нет, конечно. Просто соседка каждый день работает в ночную. Мы с ней и не видимся почти что. А тетя Поля уехала к сыну. Он сейчас лежит в госпитале, в Смоленске.
– Это родственница ваша?
– Нет… можно сказать, моя бывшая няня.
– А родители-то ваши живы?
Добродушный Алексей Иванович расспрашивал с большим участием и, конечно же, не хотел довести до слез, напомнив о родителях, но ответить на его последний вопрос уже не было сил.
– Вы чего-то опять загрустили? – Придвинувшись вместе со стулом, он бережно взял за руку и попытался заглянуть в глаза. – Чего это с вами? Да вы никак плачете?
– Нет-нет, ничего!
– Ну, мне-то скажите, чего с вами?
– Простите меня, пожалуйста, но я ничего не могу с собой поделать! Все время хочется плакать! Потому что сегодня два года… как умерла моя мама. Простите меня!
Он не дал убежать – еще крепче сжал пальцы, притянул к себе.
– Это вы меня, дурака, простите, что я вас спросил. – Серые, с искорками, глаза были близко-близко. И было в них столько сострадания и теплоты, что руки как-то сами собой обняли его за шею. Такого доброго, большого, сильного.
– Если б вы знали… как невыносимо… как тяжело!
– Ниночка, Ниночка, не плачьте… не плачь… бедная ты моя… красивая моя…
3
Опять мела метель, и, выбежав из дверей Почтамта, она сразу увидела, как в вихре снежинок, стряхивая кожаной перчаткой снег с погон, прохаживается по тротуару статный военный с чемоданчиком в руке. Заметил – просиял, милый, и кинулся вверх по ступенькам:
– Ниночка! – Стал целовать, никого не стесняясь. – Ненаглядная моя!
– Ленечка, неудобно. Кругом люди.
– Имею полное право! Ты же моя жена! – Ленечка все-таки отстранился, но еще долго-долго смотрел в глаза, потом снова настойчиво обнял за плечи. – Нин, давай в ресторан пойдем, отметим нашу свадьбу?
– Ты прости, пожалуйста, но я не одета. Пойдем домой, хорошо?
– Есть, товарищ командир! – Конечно же, он сразу согласился, лукаво подмигнул, а она, кажется, густо покраснела.
Три сумасшедшие ночи они спали – почти что не спали – на полу, возле еле теплой батареи, потому что вдвоем с плотным Ленечкой никак не умещались на узкой кушетке за шкафом. Накидали на пол все, что было, извлекли и ветхие, потраченные молью пальто со дна бабушкиного сундука. Получилось на удивление удобно и мягко, но она все равно не могла сомкнуть глаз, взволнованная незнакомой близостью жаркого мужского тела, запахом табака, легким похрапыванием, и боялась пошевельнуться, чтобы не нарушить Ленечкин по-фронтовому чуткий сон.
«Бабушкины пальтишки» так и лежат на полу, словно только и ждут, когда ворвется нетерпеливый Ленечка, быстро закроет изнутри дверь на витой длинный ключ и подхватит на руки свою счастливую, смеющуюся жену.
– Подожди, подожди!
– Ждать после будешь, когда уеду!..
Любит ли она своего милого Ленечку, она и сама еще разобраться не может. Все произошло так неожиданно, так стремительно! И что, в сущности, она знает о любви? В кого могла влюбиться? Мальчики из двора и школы, те, кто был постарше, ушли в ополчение и почти все погибли. Как же их жалко! И ровесники уже воюют.
В книжках, скажем, у любимого Тургенева, чувства героев совсем иные, возвышенные, романтические, вовсе не такие, как у них с Леней. Может быть, это не любовь, а страсть? Когда от каждого прикосновения бьет током, делается жарко и уже не принадлежишь себе, растворяешься в нем и забываешь обо всем на свете. А минуты без его объятий кажутся пустыми, бессмысленными. Вот Ленечка лежит и спокойно покуривает, а хочется снова прижаться к нему, потереться щекой о крепкое плечо, поцеловать в теплую шею.
– Эх, Ниночка ты моя! Красивая ты у меня. Пальчики-то какие тоненькие, длинные. Кончится война, Нин, будешь у меня в парикмахерскую ходить, маникюр делать. Только волосы не стриги, ладно? Наряжу тебя, как принцессу.
– Подожди минутку! Закрой глаза и не подглядывай.
За стопочкой ветхого белья в гардеробе спрятан сверточек с маминым концертным платьем – темно-голубым, струящимся, с блеском. Роскошное длинное платье с широкой юбкой и глубоким декольте, к сожалению, теперь сильно велико, но если туго затянуть широкий бархатный пояс, а после воткнуть в распущенные волосы красную бумажную розочку, которая когда-то служила украшением для пасхального кулича, то получается необыкновенно красиво.
– Открывай глаза, теперь можно!
Потрясенный видом своей обычно скромной жены, сейчас похожей на знойную Кармен, Ленечка приподнялся с подушки, сел и так и просидел, милый, чуть ли не минуту с открытым ртом.
– Какая же ты… прекрасная! Поди сюда, черноглазая моя! – Он протянул сильные, мускулистые руки, взял в ладони пылающее от радостного смущения лицо и все смотрел, смотрел, будто не мог наглядеться. Засмеялся тихонько и так счастливо! – Моя жена самая красивая, ни у кого такой нет! Левка увидит, обзавидуется!
– Нехорошо так говорить, он же твой друг.
– Так точно, друг! Мировой парень! А стихи какие пишет! Во!
Очень любопытно было узнать, что за стихи пишет серьезной Лийке без памяти влюбленный в нее капитан Левитес, однако Ленечка отмахнулся: