Ксения Васильева – Западня, или Исповедь девственницы (страница 7)
Наташа тоже встала, пробормотав, что и ей надо идти — очень не хотелось оставаться наедине с Динаром и выслушивать его замечания, рассуждения, и вообще ей не хотелось даже слышать его голос — сейчас почти нежный, с мягкими оборотами… Знает она все это…
Динар попытался было ее остановить, но она настояла на уходе, и Динар понял, что дальнейшие уговоры при Аннелоре совершенно ни к чему — они уже могут превратиться в некоторую перепалку, что хуже уговариваний, а этого не должно быть при посторонних.
Дамы ушли вдвоем, и Наташа на ходу сказала Анне, что подвезет ее, на что та рассыпалась в благодарностях…
«Чудный альянс!» — подумал Динар. Закрыв за ними дверь, сам он прошел в гостиную, сел и задумался. И вдруг ему не понравилось: и то, что они ушли вместе, и какое-то странное выражение глаз у Аннелоре, когда Наталья сказала, что ей нравится мазня папаши Селезнева… Ну как он мог довериться бабам?!
Динар не мог понять, как такое получилось, что он вдруг стал зависеть от двух очень ненадежных баб. Что одна, что другая. Но что делать? Как иначе добраться до этого Фрайбаха?! А без него — никуда. Никакие прекрасные идеи Динара не дадут ростка. И не собирается он этого барона грабить. Все произойдет постепенно и по-другому… Когда Динар был послом в этой стране, знал, конечно, про Фрайбаха, но руки тогда были коротки: такое дельце, какое он придумал тогда, в те годы, ему не провернуть. А теперь почти 100 процентов успеха. Придется кое-что корректировать по ходу…
Из дома Аннелоре позвонила Рихарду. Подошел его дворецкий негр, Сол, и Анне сразу сказала ему, чтобы он записывал. Рихард плохо слышал, по телефону почти совсем ничего не мог разобрать, и Сол важные разговоры сразу записывал и давал для ответа барону. Он записал, что Анне совершенно случайно познакомилась с очень милой дамой, русской, она — посол, но это ничего не значит, просто дама сама по себе мила и приветлива и любит живопись и папину картину, которая висела в том доме, где они встретились, восприняла с восторгом и, как показалось Анне, глубиной. А когда разговор вообще перешел на живопись, дама — ее зовут Наталья, Натали — сказала с грустью, что сейчас перенеслась бы в Россию, чтобы еще и еще пойти в Третьяковскую галерею и в Музей изящных искусств… Тогда Анне предложила ей, что поговорит с Рихардом, и возможно, если он согласится, они и посмотрят вместе галерею живописи и всего прочего, каких, может быть, мадам посол и не видела…
Вот такое было письмо.
Ответа не было довольно долго. Анне не могла видеть, как поморщился барон, читая его и думая о том, что согласиться придется, но ему вовсе не хочется никого принимать, тем более посла-даму.
Но барон был светским человеком и им и оставался, вот по этому и не было долго ответа. Наконец он тяжко вздохнул и написал — говорить он стал тоже с трудом: «Хорошо, Анне, раз уж ты обещала, пусть это будет через неделю, вот в такое же время — не позже». Сол передал ответ, Анне рассыпалась в благодарностях и извинениях, и они распрощались.
Да, с Рихардом становится все труднее и труднее общаться. И как пройдет этот просмотр? Как эти двое примут друг друга? Тут уж Анне придется потрудиться в поте, как говорится, лица. Ну что ж, она обязана. Но только этот визит, и все. Больше она пальцем не пошевелит, чтобы что-нибудь сделать для Динара.
Аннелоре, не раздумывая, позвонила Наташе и сказала, что барон Фрайбах ждет их через неделю в такое же время в замке, что он был в восхищении от перспективы познакомиться с мадам Натали и показать ей свои сокровища.
Наташа про себя усмехнулась: ну вот, начало положено. Начало какой-то истории, наверняка темной, других у нее не бывает.
А в деревне Супонево, что в России, стояла настоящая, довольно лютая зима… В одном из полубараков-полуизб, в захламленной душной комнате за столом, покрытым засаленной клеенкой, за бутылкой самогона и тарелкой маринованных грибов сидел Санек и горестно выпивал. Один.
Думал он о своей пропащей жизни. Приходили до слез обидные мысли. Воспоминания. Когда жива была Маринка, то ничего от нее, кроме тычков, он не видел, а как пришили ее, вроде бы и потерял что-то. Когда ему позвонили и сказали про то, что с ней случилось, он пить не стал — ну, так, стакан, разве это питье? — нарядился, взял все деньги, какие были. Танька, конечно, тоже собралась с ним, но он не позволил. Почему? Он и сам не знал, но сказал строго: не поедешь. Поминками распоряжалась соседка-старуха и Маринкина подружка Лерка, бабенка фигуристая, и морда смазливая. Санек на нее глаз положил, хотел примазаться, но так напился, что себя не помнил и очнулся уже в электричке с бутылкой водки в кармане и бутербродами в салфетке. Кто его провожал — не помнил. Дома Татьяна все расспрашивала, мол, как с квартирой Маринкиной… А что он мог казать?
Она его и настропалила снова поехать и права покачать.
Брат он родной Маринкин или не брат? Кому квартира достанется? Чужим людям?
Татьяна так пропилила его с этой квартирой, что он собрался в Москву. Татьяна отрядила с ним Катьку, самую серьезную из их детей.
Приехали, подошли к квартире, а она запечатанная… Санек с Катериной зашли к соседке-старухе. Та же на все его расспросы отвечала: «Не знаю». А про квартиру сказала, что пришли с милицией, опечатали и чтоб она присматривала, если кто лезть будет, и в милицию сразу сообщила.
Хорошо, рано они приехали, день еще был. Поэтому не стал больше Санек эту зловредную старуху расспрашивать, а рванул в домоуправление. Там сидела за письменным большим столом толстая баба с куделью на голове и намазанная так, как у них в Супоневе самые бросовые девки не красятся, а бабе уж крепко за сорок — точно!
Баба эта, Алла Степановна, как она себя назвала, сказала, что у Марины завещания не было и с квартирой будут неясности, что пока пусть он едет домой и оставит свой адрес, а она, Алла Степановна, ему сообщит, когда будет решение. А решает не она, а муниципалитет. Тогда он сказал, что все равно он в квартире ночевать будет, потому что ему с дочкой деваться некуда, а завтра сам пойдет в этот муниципалитет и все будет знать, как и что. На что эта Алла сказала, что сейчас в квартиру входить нельзя. Но он уже ее не слушал, потому что принял самогону, который с собой припас.
Пошли они снова к квартире, он стал печать с двери отколупывать, а Катерина рядом чуть не плакала: пап, не надо, заберут! Но он сказал, что ничего с ними не сделают. Но пока он отколупывал, пришел милиционер и с ним два амбала молодых. Взяли его под руки и вынесли во двор. Катька ревела белугой, а он и вырваться не мог, только матерился. Ну, в конце, отсидел он сутки в отделении за хулиганство, но принесли ему кое-какие Маринкины вещи — кофты какие-то, сумку, книжку записную, а зачем она ему? Хотел все это выкинуть, но Катька сказала:
— Пап, не надо, не бросайся. Давай уедем поскорее!
Когда Санька отпустили, на улице к нему подошли те два амбала, дали по загривку так, что он об стену шарахнулся, и сказали тихо, ненавязчиво: «Если, дурень деревенский, еще припрешься, по стенке размажем не только тебя, но и твою девку и всех остальных, мы знаем, где ты проживаешь». Ему не хотелось, чтобы они поняли, что он струхнул, и сказал, хорохорясь, хотя затылок ныл, как нанятый:
— А чего вы наезжаете? Я — брат родной! Маринкин.
— Вот и забудь об этом, — ласково сказал один из амбалов и двинул Санька под вздох так, что он откинулся, и Катерина говорит, что час лежал как мертвый, а она кого ни звала — никто не остановился.
И вернулись они с Катериной домой, в Супонево. Рассказал он Татьяне про все, но она разбушевалась, что он дурак, что не так надо было делать, но Катька что-то пошепталась с матерью на кухне, и Татьяна больше разговоров не затевала насчет квартиры.
Только один раз слышит Санек, как она ночью плачет и вздыхает, он и подлез к ней, приласкал… а уж потом спросил: «Чего ты ревела?» И она опять разревелась и сказала, что они — несчастные, что ничего у них никогда не будет — ни денег, ничего, что он — беспрокий и его побили именно за это.
И сейчас Санек все это вспоминал, и снова у него разгорелось желание что-то урвать, кого-то прищемить, что-то сделать. Может, ребят своих собрать да в Москву рвануть? И там накатить на всех этих? Да и узнать, кто квартиру занимает… Такая вдруг в нем злоба открылась — мочи нет.
Да ладно, чего теперь об этом думать. Надо в Москву мотать, тем более, что у него на бумажке где-то адресок Лерки, подружки Маринкиной, записан. Пока он еще не совсем пьяный был на поминках, адресок — сообразил — взял. Может, она чего знает.
Утром сурово собрался, похмелился маленько, взял из комода деньги. Сказал, что едет в Москву разбираться (Татьяна не посмела спросить — с чем или с кем?), и отбыл.
Лера без Марины совсем захирела. Не было волевого начала, идеи, пакостей, ссор, пьянок с откровенными разговорами — ничего не было, потому что не было больше Маринки. И денег не у кого было перехватить, клиентуры, естественно, тоже не было, так как везде всего навалом, и Лерка (Лерка!) пристроилась мыть полы в доме, в подъездах, всю эту харкотину вычищать. Единственная радость — в магазин сбегать, продуктов купить, кого-нибудь пригласить… Хотя и приглашать-то особенно некого… Разве что самой себе, любимой, праздничек небольшой сварганить.