Ксения Васильева – Ангел из авоськи (страница 6)

Как мне отсюда сбежать? Куда? К кому? Домой? Но не хочу я домой, даже вот при таком раскладе. Найду я выход!

Старик приходит и сразу же спрашивает, чем я занималась. Я отвечаю, что ничем. Готовила обед, мыла полы и т. д. Он с одобрением кивает:

— Вот будешь вести себя положительно, мы снова куда-нибудь поедем. Я связываюсь сейчас с серьезными людьми, а не с такими щелкоперами, как Родя!

Сегодня что-то совсем неймется. Кажется, вот-вот найду решение, как выбраться отсюда! На улице мне бояться нечего, теперь я еще больше похожа на парня. Волосы короче, куртка длиннее и шире, безразмерная, ботинки military на массивной рифленке и черная бейсболка. Старик там купил.

Меня ярость обуяла. Какого я здесь сижу и дрожу как заяц?! Да пошло все тудыть-растудыть, как говаривал мой папаша, сильно захорошевши. Я встала и пошла к гардеробу. Не там ли рукопись моего учителя? А может быть, и еще что-нибудь интересное, что можно прихватить с собой. На всякий случай, для собственной безопасности. Мне кажется, он за каждую свою бумажку задавится. Любой шантаж можно устроить, жаловаться ни в какую милицию не пойдет, — он всех боится! Вон как внешность меняет, когда куда-то бредет, а на самом деле он совсем другой — выше, стройнее, моложе, пару раз парик напяливал и усы с бородкой — я его не узнала!

Я сняла сапог и подошвой шарахнула по замку на гардеробе. Устоял замок. Тогда я хорошенько его изучила и шарахнула уже с умом, да не раз, а все пять… И гардероб распахнул свое нутро! Давно так надо было действовать! А уйти незаметно и ничего не прихватить — это значит объявить себя полной дурой!

Конверт с тем фото! Ура. Я швырнула его в свой рюкзачок. Папка, которую я видела у старика в гостинице, в Ницце, хотя он старательно прятал ее от моих взоров. Но я углядела: розовая, с кнопочкой. Раскрыла и вытащила несколько листков, — так незаметнее… И в рюкзак! Еще одну, толстенькую, серую, которую он на ночь частенько проглядывал, потрясла. Письма какие-то — и туда же. Больше, пожалуй, не надо. И так заметит, хотя я составила папочки как было, чтоб не сразу хватился.

Рукописи моего учителя не было. Неужели эта старая скотина сжег ее? Паспорта тоже не видно. Деньги, доллары и евро лежали у него в конверте. Вот дурак! Думает, что так запугал меня, что я теперь, как опоенная мышь, буду сидеть на стуле до скончания века? А век-то, вон он, закончился! Я взяла сто долларов, не больше.

Кочергой — смелости во мне прибывало — я стала сбивать на кухне замок с черного хода. Он был, зараза, очень крепкий, но в конце концов поддался! Сбежав по затхлой грязной лестнице, я очутилась на свободе! Чего было столько времени думать?!

Где искать Алену Новожилову? Без нее мне просто-напросто надо сдаваться в милицию или становиться бомжихой, или — по моему виду — бомжем. И потом я ведь еще ничего не сделала для моего учителя! Центральный телеграф! Уж тут-то мне что-то смогут сказать? Предварительно зайдя в платный туалет, достала носовой платок со «сбережениями», пошла к окошечкам и начала нудить, что я из провинции, что здесь живут родственники и что у меня украли кошелек, а я не помню адреса родных — он был в кошельке, — а мою сестру зовут Алена, значит — Елена… Девица в окошке отогнала меня — мол, таких справок не даем.

Я пошла к окошку с другой девицей. Эта оказалась попроще, и я уже поумнее. Я сразу же сунула ей деньги и — о счастье! — она велела подождать. И скоро у меня в руках был и номер телефона Новожиловых, и адрес!

Решила сразу, что звонить не буду, — по телефону погонят, это как дважды два, — а вот из квартиры, пожалуй, все-таки не выпрут…

Дом их оказался недалеко, в переулках, почти на Тверской!

В настроении, прямо скажу, аховом (про Новожиловых ничего не известно. Да и не помнят они меня!) я побрела к их дому.

6.

Улита решила пожить в Родиной квартире. Там центр, все близко, кто-то забежит, с кем-то хоть поговорит, посплетничает, глядишь, и развлечение-отвлечение… А здесь, почти на краю Москвы, одна-одинешенька. Набрала из маминого дома книг, каких-то памятных вещичек, напольную вазу, которую они обе любили, и вообще всякой всячины. Все это потянуло килограмм на десять. Пришлось брать крафтовый мешок. Его она тащила от своей старенькой «Шкоды», надрываясь. Вот идиотка! Неужели нельзя было в два раза?

Выйдя на выложенную плиткой дорожку к подъезду, она услышала позади себя «Пардон!», сказанное ломким голосом, и вмиг ее рука стала свободна от этого чудовищного крафтового мешка. Улита повернула голову и встретилась с ореховыми глазами и улыбкой с острыми, как у волчонка, зубами. Она почувствовала такое несказанное облегчение, потому что этот дурацкий мешок заставил бы ее в подъезде — лишь бы не на глазах! — заплакать от унижения и неимоверной тяжести, каковая уже не для нее. Но тут оказался тот юнец!

Она ждала, что он, пропустив ее в лифт, аккуратно поставит рядом мешок и с такой же ничего не значащей улыбкой умчится по своим неотложным юным делам. Нет. Никак Улита не может предугадать движения души человеческой! А ведь актриса…

Они доехали до ее этажа. Он быстро, так же ломко спросил:

— Седьмой?

Она кивнула.

На этаже он легко вынес мешок из лифта, прислонил его к стенке у двери и стоял, беспечно как-то. Ждал, когда она откроет дверь. Улита же возилась с ключами гораздо дольше, чем обычно. «Что же это? Мне надо будет ради вежливости сказать — заходите…» Если бы ему было лет тринадцать, она бы, конечно, зазвала его, включила видик с играми и накормила до отвала мороженым. Но тут?.. Довольно взрослый молодой человек. Тем более, она заметила, как остановилась в изумлении какая-то из здешних бабок, видимо, чья-то домработница, когда увидела, как они идут к подъезду: она налегке и он с ее мешком. Она обязана пригласить его. И ничего страшного тут нет! Он откажется, и вежливость будет соблюдена.

Улита повернулась к юнцу и приторно — ей так показалось — спросила:

— Хотите кофе? Правда, у меня растворимый.

Он серьезно ответил, глядя на нее сверху вниз какими-то ничего вроде бы не выражающими глазами:

— А я и пью только растворимый! — И вошел в квартиру, прислонил несносный мешок опять к стене и стал оглядывать холл, так, будто собрался эту квартиру покупать.

— Идемте, — сказала Улита и рукой повела в сторону столовой, где было красиво и прибрано.

Но он спросил коротко:

— А кухня там?

Она кивнула.

Он прошел туда, оглянувшись на нее и опять улыбнувшись победной волчьей улыбкой:

— Я люблю кухни…

«Капризный мальчишка», — с некоторой досадой подумала Улита.

На кухне у нее с прошлого еще прихода стояла немытая, уже, наверное, заплесневевшая чашка из-под кофе. Она увидела, что гость, задрав широкие рукава своего серого блузона, моет эту сволочную чашку… Улита онемела. Он был для нее слишком подвижен и быстр, и она не понимала, о чем он думает, и вообще не знала даже, как его зовут. С этого и надо было начинать, укорила она себя и представилась:

— Меня зовут Улита Алексеевна… Вас…

— Максимилиан, — насмешливо откликнулся он и добавил: — Наверное, более длинного имени родители не смогли разыскать…

Говорил он быстро, будто все время чуть посмеиваясь и над собой, и надо всеми. И говорил как-то слишком четко и немного книжно, что ли? Литературно.

«А надо мной, — подумала Улита, — он посмеивается».

Максимилиан, вытерев руки полотенцем, обернулся:

— Зовите меня Макс, это проще. А в школе меня звали Мак.

«…B школе… Господи Боже мой! Почему этот ребенок тут?..»

Ей захотелось зайти в душ, смыть хотя бы налет пыли и усталости, нельзя же представать такой перед этой сияющей юностью. Не для чего иного! Для собственного утверждения, чтобы не казаться чушкой с помойки! Сейчас она поставит чайник и… Улита встала, и тут же вскочил он.

— Сидите, Максимилиан, — почти по складам назвала она его и в первый раз улыбнулась.

У него засияло лицо.

— Я понял, где что, — быстро сказал он, — я поставлю чайник… А вы занимайтесь своими делами.

Они сидели на кухне и пили кофе.

Максимилиан либо упорно, как-то даже пристально смотрел ей в глаза, или же вставал и своей летящей пружинистой походкой выходил из кухни в комнаты. После второго из походов он сказал, что квартира ему не нравится, она безлика. То же чувствовала и Улита, но чтобы юнец… Так тонко отметил и точно.

Что происходит, она понять не могла и не пыталась, но ощущала за всем этим безобидным кофепитием что-то пугающее и начала болтать, чтобы стряхнуть странное наваждение. Она болтала о ВГИКе, об их розыгрышах, о смешном капустнике, который она почти весь, оказалось, помнила… Забыв как-то, с кем говорит, притащила курсовую фотографию, где посередине, как два голубка, сидели они с Казиевым будучи уже гражданской семейной парой… Максимилиан рассматривал фотографию, и она видела, что его взгляд устремлен именно на них: Казиева и Улиту. Потом он поднял на нее глаза, какие-то уже другие, то ли равнодушные, то ли — она побоялась признаться себе — злые.

— Это я, вы узнали? А рядом мой муж, Казиев, режиссер теперь… — зачем-то сообщила она. Защищалась именем Казиева? Словом «муж». От этого странного мальчика?.. А может, он — маньяк… Или идиотский поклонник, который будет теперь торчать у ее дверей. О Боже! Но он тут же, будто учуяв ее мысли, сказал также смешливо: