Ксения Васильева – Ангел из авоськи (страница 27)

Улита нехотя взяла несколько отксеренных листочков, напечатанных на старой машинке слабым шрифтом. Она окончательно решила отказать Казиеву. Куда она попрется, зачем? Никакой роли для нее там конечно же нет! Этот сценарий нужен Казиеву, он разнюхивает о нем… И она опять будет помогать ему? Да пошел он! Улита посмотрела на своего бывшего мужа. Тот как бы безучастно курил и попивал мартини, который и принес с собой.

— Дай мне выпить, — попросила она.

Выпила и прочла листки…

История убийства матадора повергла ее в ужас. Она почему-то уверилась, что это так и было на самом деле… Это не материал, как говорит Казиев, это — жизнь. Со стариком надо увидеться, но как-то хитро. Улите вдруг очень не захотелось, чтобы Казиев захапал себе то, что, она чуяла, ему не отдают. А из нее он хочет сделать подсадную утицу-дуру. Нет уж! Увольте. Но опять же, почему Родя? Он мало чем отличался от Казиева, ну чуть менее нагл, нахален и груб… Скоро бы это пришло, поставь Родя свой фильм. По материалам старика? Здесь — малейшая часть? Но все-таки, почему именно Родя? Он сказал Улите, что снимет с ней фильм, от которого упадут все? Квартира, из которой ее потом выперли… Все это не укладывается в голове, и оттого она просто разламывалась от боли. За что убили Родю? За эти листочки?.. Россказни о зависти, мафиози, долге ее нисколько не уверили. Нет, это не листочки, а чья-то жизнь, наполненная болью, любовью, предательством и кровью, кровью… Она встретится со стариком.

— Ну и как? — ястребом вонзил в нее свои узкие глаза Казиев.

— Интересно, ничего не скажешь, но тут так мало, — ответила Улита и добавила: — Тим, дай, пожалуйста, анальгин, там, в коробочке, голова разболелась.

— Но ты согласна поехать со мной к старику? Согласна?! — спросил Казиев, руки его тряслись, когда он подавал ей коробочку и стакан с водой.

— Ничего сейчас не могу сказать, — тихо произнесла Улита, — просто ничего…

— Улита! — загремел Казиев. — Я тебя знаю! Ты притворяешься!

— Ты считаешь, что я вполне здорова?

— Нет, — снизил он тон, — ты не хочешь ничего решать, пока не обдумаешь ситуацию. А обдумывать ее нечего. Тебе одной — старик не только ничего не даст, но и это отнимет. Он довольно противный тип, но мы с ним почти договорились. Я хочу взять тебя, чтобы он поменьше выпендривался, может, перед дамой ему станет стыдно торговаться?.. Дорогая, ты же знаешь, я сейчас совсем не богат… И еще я хочу представить тебя как героиню фильма.

Она усмехнулась:

— Но тут все мне все в сыновья и дочери годятся…

— Там есть шикарная роль дамы, как раз для тебя, я смотрел… — соврал тут же Казиев.

Да он сам допишет для нее несколько реплик, если она своим обаянием и прочими штучками добудет рукопись у старика.

— Хорошо, — неожиданно согласилась Улита, — только вези его сюда! К нему я даже на самолете не полечу.

— Ладно уж, попробую, — кивнул Казиев, — как только сговорюсь с ним, позвоню.

А сам думал о том, что это не цветочки и не ягодки, а волчьи ягоды! Как это он притаранит сюда этого мерзкого типа, который, наверное, за год вышел из дома два раза, за манкой…

15.

Уже на третий день своего пребывания в родном Славинске Ангел работала в заводоуправлении секретарем. Папаша сразу же предупредил ее, что нахлебники ему не нужны, что какой уехала в Москву дочечка голодранкой, такой и приехала. Хорошо, что деньги уворованные вернула, но еще должна втрое отдать — за моральный ущерб. Такие понятия были уже известны папане. Матушка во время его нравоучения молчала, опустив голову и глядя в тарелку с супом, куда то и дело падали крупные слезы. А утром повела Ангела на завод.

Работать бы ей в каком-нибудь самом грязном цеху, да подфартило, — на пенсию уходила старейшая работница завода, секретарь директора — особа восьмидесяти лет с хвостиком (или хвостом…), которая, вставив зубы, могла лишь улыбаться, но не выговаривала ни одного слова. Ангела взяли на ее место. Придя с работы, просидев за обедом в полном молчании, Ангел, еле сдерживая слезы, убежала к Леонид Матвеичу. Учитель выпроводил ее, назначив свидание на кухне в полночь.

В половине двенадцатого Ангел набросила халат, взяла сигареты (папаня в комнате курить запретил) и выскользнула в коридор. Позади себя она услышала тяжелый вздох, не спала матушка, тогда как папаня заливался храпом. Леонид Матвеич сидел за их с Нюрой кухонным столиком-шкафчиком. В халате, с пачкой сигарет, бутылочкой водочки и закуской — пара малосольных огурчиков и хлеб.

Ангел, под яркой — без плафона — лампочкой, как следует рассмотрела своего учителя. Он постарел, обрюзг, растолстел, и сквозь его пышную шевелюру просвечивала лысина. Но глаза — с мешочками под ними и в сетке морщин — оставались голубыми и сияющими. Только вроде бы чуть подернутые сизоватой пленкой тоски, но пока тонкой, так что для людей, не знающих его, — незаметной. Они сели, как сиживали раньше. Ангел рассказала о своей жизни в Москве коротко. Про рукопись Леонид Матвеича не стала сильно врать, но скрыла подробности «беседы» с Казиевым. И что теперь она знает историю учителя. Но это ничуть не уменьшило ее любви к нему! Опустила о Максе, ничего не сказала о причине своего возвращения, о Франции рассказала, но вскользь заметила, что была там — сбоку припека…

«И не вся ли моя московская жизнь — сбоку припека? — подумала она. — Лезла во все дырки, навязывалась, вот и очутилась теперь на своем истинном месте».

Леонид Матвеич слушал внимательно, потихоньку занимаясь своим делом, — попивая и закусывая. Только иногда ухмылялся и покачивал головой. Ангелу становилось не по себе. Чего она несет какую-то полуправду своему самому близкому другу — учителю?.. И… замолчала. Учитель засмеялся, налил в чистую рюмку водки и сказал:

— На, выпей, может, расслабишься, не будешь изворачиваться, как уж. Эк, как ты быстро их манеры переняла! Много сказать — и ничего не сказать!

Ангел от водки отказалась и хотела объяснить свое состояние, но учитель хлопнул ладонью по столу:

— Стоп, дорогая моя, не хочешь, не говори. Только зачем мы с тобой сидим здесь в час ночи? Тебе вставать в семь. Давай-ка на покой. — И он тяжело поднялся с табуретки.

Тут Ангел заплакала и сказала сквозь слезы:

— Леонид Матвеич, простите меня, я как-то еще в себя не пришла. Дайте я выпью.

— На, — подал он рюмку, и Ангел выпила разом грамм пятьдесят водки, и через пять минут спиртовое тепло перешло в какую-то неведомую энергию и она рассказала учителю все, как, впрочем, сначала и собиралась сделать. Что застопорило? Кто знает! Учитель помолчал и спросил:

— Ну и чего ты сюда примчалась? Для того чтобы там о тебе вспомнили? Не надейся, не вспомнят. Что тебе мой славный друг Казиев сказал, а? Но о нем после, сначала о тебе. Ну, погрустит твой Макс, что дружок исчез, да и забудет. Хорошо, что ты мальчишкой прикинулась! Это тебе большой плюс. Из этого, может, что и вышло бы… А то, что ты появилась снова здесь, — глупость и еще раз глупость. Ты вроде меня когда-то… Ах, я уеду и меня станут искать! Стали, как же! Ну и что же ты здесь собралась делать? После Москвы и прочего работать в заводоуправлении? Или учиться в химтехникуме при том же заводе? И выйти замуж за такого же бравого, как твой папаня, или за ханурика из техникума? Я для этого тебя воспитывал? Если так — иди спать и больше мне ни о чем не рассказывай, и советов не спрашивай. Поняла?

— Но я же им не нужна! — чуть не завопила Ангел.

— А ты сделай так, чтобы стала нужна… Тебе говорит человек, который прошел ту же дорогу гордыни, и что я сейчас? Нюра? Дальше что? С опоя в больницу, потом в морг и на погост? И кто приедет? Никто. Это я тебе говорю. Короче, убирайся отсюда вон, немедленно.

— Но Леонид Матвеич, а вы? Вы же живете здесь? И я буду… — заявила Ангел.

— Я?.. Я живу? — загремел Леонид Матвеич. — Я ДО-ЖИ-ВАЮ! Да будет тебе известно!

— Не всем же жить в Москве… — вздохнула Ангел.

— Верно, но есть те, кому надо, ясно? Ладно, вижу — не ясно тебе. Теперь поговорим о моем. В назидание.

— Только все-все расскажите, Леонид Матвеич! — выкрикнула Ангел.

— Это то, что рассказал тебе «великий» Казиев, с точностью до наоборот. Мы с ним учились в одной группе, на сценарном, во ВГИКе. Он был из глубинки, кажется, из Тюмени… Очень неглуп, умнее меня. Но вот что интересно: умные люди очень часто, я говорю о гуманитариях, неталантливы. Они умны, добиваются чего-то в этой жизни, но почти никогда не бывают Моцартами, Эйнштейнами, Пушкиными, Достоевскими… Думаешь, все эти гении был умными? Фиг тебе! Ну, ладно, это моя теория. Короче, он был умен, я — талантлив. Он высиживал какие-то пятерки, а я валялся на диване и сочинял очередную историю, которую потом, раскрыв рты, слушали в группе. Наш руководитель говорил мне: «Тебе бы энергию и упорство Казиева — цены бы тебе, Ленька, не было, а так ведь пропадешь!» Я ржал как конь и продолжал шляться по Дому кино, ресторанам, естественно, и сочинял — разное-всякое. Перед дипломом нам сказали, что если сценарий будет отличным, дадут запустить фильм. Точка. Я придумал сценарий, моя прелестная жена, балерина Большого, перепечатала его одним пальчиком, и мы с ней пили шампанское за успех, мой успех. Потому что то, что я придумал, было ничего себе, честно скажу. Да ты видела, наверное, это кино, недавно крутили: «Светлые росы» называлось… Ну, с названиями тогда была — труба.