Ксения Васильева – Ангел из авоськи (страница 22)

— Девочки, мы — не чужие друг другу, мы — друзья, и надо во всем разобраться.

Ангел хмыкнула.

— Да, друзья, — повторила Алена, — идемте в гостиную. А ты, Тинка, перестань реветь и отлепись от меня. Ангел тебя бить не собирается, да и я не позволю. Ты — такой же мой гость, как и она.

Она оторвала руки Тинки от своей шеи, вытерла ей лицо платком и, обняв за плечи, повела в гостиную. Ангел секунду подумала: «А пошли вы все!.. Взять рюкзак, рукопись и уйти. Пусть что хотят, то и делают со всем этим стариковым барахлом». Но Алена прихватила с пола листки. Вздохнув, Ангел пошла за ними.

Они расселись, как прежде, для чаепития.

— Тина, — обратилась Алена к подружке, которую, несмотря ни на что, любила, — скажи, зачем ты лазила к Ангелу в рюкзак?

Меж тем Ангел развязала тесемку рюкзака и вытащила оттуда свернутую «Комсомолку». Тинка со страхом смотрела на это.

— Вот, — сказала Ангел, — видишь, Алена, это она всунула вместо того, что там лежало, а сегодня хотела все подложить на место… Я помешала. Зачем это ей? Объяснить-то можно? Или нельзя?

Тинка была из тех трусих, у которых никогда не возникает даже болезненное «безумство храбрости», она была из тех, у кого от страха заходит «ум за разум» и человек может впасть в истерику или войти в ступор или находиться в состояние бреда.

У Тинки наличествовало, пожалуй, все.

— Это Родины документы! Мне Тимоша сказал! Он велел мне взять их и принести ему — начала она на крике, — чтоб посмотреть! И сказал, что это ты их взяла… — тут Тинка полными слез глазами, огромными от ужаса, глянула на Ангела. Та только усмехнулась.

Тинка дрожащим пальцем показала на бумаги, лежащие на столе, они яйца выеденного не стоят, сказал Тимоша, и это совсем не то. Последнее она прошептала и замолчала, казалось, навеки. Ангелу очень хотелось посмотреть, что же в этих бумагах, но ведь она как бы должна знать — что?.. А она — не знает, потому что дура и только тем и занималась, что страдала по Максу. Алена, принявшая на себя роль третейского судьи, взяла бумаги, сложила их ровненько и стала читать. Она читала, Тинка подвизгивала с плачем, которого, по правде, уже не было, Ангел со скрытым интересом следила за Аленой, у которой по мере чтения менялось лицо. Из равнодушного — в заинтересованное, потом в жалостливое, и вдруг у нее из глаз потекли слезы.

Алена неожиданно зло посмотрела на Тинку:

— И это твой придурок Казиев назвал дерьмом? — Она задумалась на минуту… — Нет, он не придурок! Он решил тихо-тихо прибрать все к своим рукам, я думаю… А ты, Тинка, дурочка, и твой Казиев отлично это знает и знает, что ты разнесешь его мнение о рукописи на весь свет… А он поставит фильм, и это уже будет его фильм. Подумаешь, какой-то старик там что-то… Да он этого старика купит-перекупит!

— Не купит и не перекупит, — обронила Ангел.

— Ты знаешь, что здесь? — спросила Алена, и Ангел честно покачала головой.

— Ну и дура?! — удивилась Алена. — Ну вы, девки, и дуры! Если б я хоть что-то знала! Но ведь ты ничего нам про это не сказала! — уничтожающе посмотрела она на Ангела. — Чье это, вообще? Кто это написал?.. Я не о письмах, я о сцене (в это время Ангел схватила листки и стала читать, к ней пристроилась Тинка, боязливо подглядывая через плечо)… — Кто-нибудь из вас знает?

— Я знаю… — ответила замедленно Ангел, — только, наверное, не все… Я это взяла у старика, когда он отнял у меня паспорт и рукопись Леонид Матвеича!..

— Так это не Леонид Матвеич написал?

— Нет…

Тинка пискнула:

— Прочти, Ален, вслух. Я не разбираю, мелко…

Алена прочла им сцену в загоне у Хуана и коротенькое письмо.

Ангел и Тинка сидели пришибленные. Потом Алена сказала:

— Надо вернуть это старику. Он-то знает, чье это. Больше мы сделать ничего не можем.

— Но как же… — пролепетала Тинка, — а Тим сказал…

— Молчи о своем Тиме! Я думаю, что он в самом скором времени разыщет старика и заберет у него все остальное… Девочки, это такой фильм! Все будут плакать!

— Этот материал или роман, или как там, сценарий, старик хотел продать Роде, — начала Ангел, — я понимаю теперь. Меня взял для прикрытия… Кого-то он боялся! И боится до сих пор. Теперь, что ему продавать без этих листков и писем. А где фото? — заорала она снова на Тинку.

Та захныкала:

— Я не знаю…

— Такое фото! Два молодых мужика и девушка, такая красавица!.. И все на берегу моря. Смеются… — Ангел говорила так, будто сама побывала там, на этом берегу. А она просто представила, что та дама — она, а один из мужчин — Макс. — Старик сказал, что там, на снимке, он сам…

— Да ты что? — потрясенно вскрикнула Алена.

— Такой дряхлый гриб? Не может быть! — заявила Тинка, воспринимая любого старого человека вечно таким, какой он сейчас. Не хватало у бедолаги воображения.

Затрещал мобильник.

Алена взяла трубку:

— Тину? Сейчас.

Передавая Тинке телефон, Алена просипела:

— Этот, твой… Соглашайся на все, а там будем думать. Может, поборемся с ним, а? Девчонки? Жаль, если такому попадет это.

Что умела делать Тинка, то умела — мгновенно преображаться. Только что сидела зареванная, жалкая и вот уже стряхнула с себя все в одну секунду и томной красавицей протянула:

— Да-а, я слушаю вас…

Улита Ильина пребывала в некоторой панике.

Вчера главный режиссер театра, старательно изображая благожелательность и просто извиваясь от восхищения этой своей такой явной благожелательностью, пригласил Улиту к себе в кабинет. Она знала — зачем. Догадывалась. Главреж, вперясь своими синими глазами в ее лицо, горестно сказал:

— Дорогая, любимая наша Улитушка!..

«Давай, не тяни резину», — подумала Улита с отвращением, она знала, сколько еще всякой мути придется ей выслушать, прежде чем услышит фразу, ради которой и разыгрывается вся эта комедия.

— Любимая Улита! — продолжал он меж тем. — М-м, я запамятовал, какая у вас последняя роль?

— Сиделка с тремя словами, — ответила Улита.

— A-а, да, да… — засмущался режиссер, — как вам в этой роли?

— Прекрасно, — ответила Улита, — весьма комфортно. Никто не замечает.

— Конечно, это не для вас, я понимаю, — заохал, чуть не зарыдал главный, — но вы сами видите, что за зритель у нас, наш театр мало кто понимает, и мы переживаем сейчас не лучшие дни. Надо что-то придумывать…

Улита почувствовала, что изнемогает, что готова вцепиться в остатки когда-то пышной шевелюры режиссера и заорать, как торговка: «Да не жуй ты, блин, жвачку, давай, говори — увольняешь? Ну и отлично!» В таком театре, с таким Главрежем, такими пьесами и постановками служить стыдно! Стыдно, однако пришлось. Улита встала, одернула пиджак, как солдат-старослужащий кителек, и сообщила:

— Все мне ясно, господин режиссер, я увольняюсь. Но заметьте, я увольняюсь сама. Увольняюсь, потому что собиралась это сделать. Немыслимо, чтобы заслуженная актриса, звезда экрана, в помоешном театре, в помоешных тряпках «играла» сиделку с тремя словами! Пока, привет всем.

Главный остался сидеть с полуоткрытым ртом, а она уже шла по коридору, даря сияющие улыбки направо и налево. И вслед слышала шип: «Чего он ее не выгонит? Ведь играть ей нечего, а она все ходит и ходит…»

И вот теперь она сидит и рассуждает на тему, есть ли что-нибудь, что можно продать за более-менее приличные деньги, чтобы запереться в доме, никого не впускать и прожить автономно хотя бы месяц. Отмокнуть. Но она курит «Кэмел», иногда выпивает, и не тридцатирублевую водку, покупает апельсины и кофе… «Мадам, вы скоро с рукой пойдете! — подумала Улита совершенно серьезно. — Родных — никого. Подружки такие, у которых спросить в долг можно, а вот взять — нельзя. Столько отговорок, и все, как говорится, настоящие». Она обвела комнату глазами, что может хоть что-то стоить? Ничего. Все мелочи, ерунда, дешевка… Так они с мамой жили, так потом жила мама. Когда они с Казиевым получали хорошие деньги за фильмы, то шел гулеж на неделю, и к нему пристегивался каждый, кто хоть каким-то боком был на съемках или еще как-то. Казиев, она сильно подозревает, не такой, как она. Он вечно что-то нес на книжку, и загашник у него всегда был. У него-то сохранились денежки на жизнь, но сейчас творческие дела его плохи — сценария нет и, видимо, не будет. Исписался… Она засмеялась. Если попросить у него? Нет, дорогуша, это даже во сне не дай бог увидеть! А мальчик Макс отдал бы все. Но он ни на секунду не должен усомниться в ее благополучии. Нельзя. Уж если она звезда первой величины в его глазах, должна такой и оставаться.

«До какого времени оставаться-то?» — спросила она себя. И ответила с грустью: «Срок подошел, надо закругляться…»

А дальше? Пустота, которая потихоньку начнет наползать и вдруг хлынет, как наводнение, и поглотит это прекрасное, как она называет, — «нежно-паралитическое» чувство любви. Небесной любви.

Чистая правда. Такого она не встречала никогда и ни у кого, и до сих пор, каждый раз, когда Макс входит и садится по привычке на ковер у ее кресла, она обмирает от изумления. Так что же продать?..

И тут в ее разболевшуюся голову пришла совершенно крамольная мысль. Отца она своего не знала. Знала только, что он «где-то далеко работает» и потому не может их навестить, и все друзья у него там же, поэтому к ним никто не приходит, только иногда мама ездит за какими-то посылками, но очень редко. У них даже не было его фотографий… И однажды мама на нудные приставучие Улитины вопросы о папе сказала, что папы давно нет, он погиб, летел на самолете, самолет разбился… Так что ты его не жди. А на вопрос, кто он был, ответила коротко — летчик. Мама как-то не грустила по нему, никогда не вспоминала. Не говорила, к примеру, что папа бы сейчас был тобой недоволен (или наоборот — доволен), так что его как бы никогда и не было. И Улита по нему не грустила, потому что не знала его и не любила. Один раз Улита видела, как мама плакала. Это было, когда она сама была уже девица лет двенадцати. Пришли какие-то двое военных, закрылись с мамой в комнате и потом позвали ее. И они вместе — и военные тоже — пили чай с конфетами, каких она никогда не видела в магазине, не то чтобы пробовала, с тортом и еще чем-то вкусным, она уже, по правде, не помнит, что это было. Один из военных, черный, с бородкой, ей пару раз подмигнул. Улита расстроилась, потому что считала, что она уже вполне взрослая, чтобы ей так подмигивать. И старалась от него отворачиваться, не признаваясь себе, что он ей понравился, хотя был совсем не такой молодой. Когда военные ушли, мама молча встала, взяла с туалетного столика две красные коробочки и раскрыла их перед Улитой.