Ксения Татьмянина – Связующие нити (страница 43)

— Эта работа не великое творение. Ей не бывать на выставках, не заслуживать критики, не войти в альбомы, не… не… не… но она моя работа, понимаете? Как ваша работа — ваша. Как ваше любое творение — ваше творение. Кто знает, может, этому произведению, как только оно будет создано — суждено собрать все лавры на земле и увековечить ваше имя. Кто знает? Совершенствуйтесь, учитесь, ищите себя самих, свой стиль, свой жанр, свою технику, если хотите этого. Вдохновляйтесь чужими работами, а не затухайте, сравнивая и соперничая. В искусстве, как и в любви — главное искренность, а мастерство придет позднее. И придет само!

— Но учебные работы нужно делать по заданию…

— А вы смотрите дальше. Это же всего лишь шаг. Осилить светотень в натюрморте с яблоками — это шаг к тому, чтобы потом карандаш беспрекословно слушался вас, следуя творческой мысли. Мгновенно!

— А вступительные?

— Вы поступите. Это тоже всего лишь шаг. Если кто‑то пришёл сюда не потому, что так хотят родители, не потому, что этот университет ближе к дому, или потому, что здесь не нужно сдавать химию, или по инерции после пяти лет хождения в ненавистную художественную школу… те, кто пришёл сюда по настоящему желанию стать настоящим художником, — посмотрите в будущее. Да через десять лет вы поймете, что невозможно ни "стать", ни "настоящим" — вы и есть художники. Вы и были, и будете художники, — всегда. А образование лишь ступенька, лишь шаг в продолжение роста, который начался с рождения.

— Звучит здорово.

— Кто слушал тот услышал. А теперь уходите на перемену, а то нам влетит за задержку как в прошлый раз.

Класс опустел. Я сама с удивлением воззрилась на рисунок. Ничего себе, как я выдала за три минуты такое!

Спустившись вниз, к вахте, я позвонила родителям и сказала, что сегодня заехать к ним не получится — дел много. Геле и так была предупреждена, да и надоела я ей порядком, так что я свободно располагая временем до полудня, начала рисовать подарок Тристану.

Тонкими, едва заметными линиями, я перенесла рисунок с эскиза на планшет и стала рисовать точками. Мне хотелось, чтобы в рисунке, как и в настоящих фотографиях, присутствовала именно та фотографичность, — ведь если приглядеться к снимкам, то они состояли из точек. Без цвета, только градации серого. Точки. Точки. Тысячи точек.

Дома Тристана я опять не нашла. Записки не было. Мы постоянно с ним теперь не совпадали по времени. С работы он не вернулся ни в два, ни в три, ни в четыре, но я легла спать, совершенно за него не волнуясь.

Вечером, когда я готовила завтрак, я услышала как пришёл Трис. Что‑то непривычное было в звуках его прихода, и тут, уже заволновавшись, я вышла в прихожую. Тристан был немного нетрезв. Попытка разуться неуклюже привела его на стул у телефонной будки, и он, уже не расшнуровывая туфли, стаскивал их, подцепляя носком.

— Трис, ты чего?

Он только повёл рукой в мою сторону.

— Ничего.

Всего два раза оперевшись на стенку по пути, он ушёл на кухню. Помыл руки, там же умылся и вытерся кухонным полотенцем.

Может, Моника отвергла его ухаживания? Может, его уволили с работы? Да я не помнила ни одного повода, когда бы Трис мог прийти домой нетрезвым. Он недолюбливал крепкие напитки, если и пил, то больше пиво.

— Ты голоден?

— Наведи мне чаю.

Он сел за стол, привалившись спиной к стене, и закрыл глаза.

— Конечно…

Чайник кипел недавно, и заварка была свежая. Я навела чашку крепкого и сладкого чая, поставила перед Трисом, но он даже не шевельнулся.

— Спишь? — я наклонилась над ним.

— Нет.

— Что случилось, Тристан?

— Ничего.

— Вот твой чай.

Он открыл глаза, а я отошла к плите варить спагетти.

— Ты не подумай ничего плохого, Гретт… не обижайся на меня… — зря я налила ему такую полную чашку, — он её приподнял и плеснул на стол — …мне бывает порой так паршиво. Неизвестно от чего. Просто чувство, что я остался один. Паршивое чувство… я такой идиот, я жду всю жизнь чего‑то… даже наш "Сожжённый мост" — это не то. Если бы я знал, чего мне нужно, я бы всё сделал…

Тристан прервался и, помолчав, продолжил:

— Всем нужно, чтобы кто‑то сотворил для них чудо. Все люди этого хотят. Каждый в агентстве втайне мечтаем об этом… кроме Нила… А, может, и кроме тебя…

— Почему?

Трис снова сомкнул веки, и слегка шевельнул плечом:

— У тебя последнее время такие глаза… сияющие. Ты вырвалась куда‑то. Мне кажется, что что‑то чудесное в твоей жизни уже свершилось… да? Я так завидую, что мне тяжело на тебя смотреть.

— Тебе так кажется, Трис?

— Ты про зависть или про чудесное?

— Про чудесное.

— Да, кажется… уверен. И теперь я остался один.

Я ничего не ответила. Смотрела в кастрюлю и мешала ещё твердый пучок макаронин, который уже начинал потихоньку плавиться и загибаться на кончиках по ходу движения.

— Что со мной не так, Гретт? Почему я чувствую, что иду не по той дороге, хотя всё кажется нормальным? Почему у меня чувство, что я заблудился? Почему ты, мой самый близкий на всей земле человек, со мной, а я один? Почему я работаю в Здании, восстанавливаю мосты, соединяю людей, а сказки нет? Почему я восхищаюсь прекрасной женщиной, а из сердца не уходит пустота? Почему мне так плохо, когда, куда ни кинь, — всё хорошо?

Когда Трис замолчал, я на него посмотрела. Он сидел с закрытыми глазами, прислонившись к кухонной стене и спиной и затылком. Он словно устремил лицо к чему‑то высокому и далёкому, нездешнему, в поисках ответа на все эти свои "почему". И меня качнуло. Как горячим резким приливом от сердца — поцеловать его подставленные пространству губы. Сделать один шаг, обхватить его голову ладонями и поцеловать.

Но меня только качнуло. Я спохватилась, не сделав этого шага, и весь этот внезапный порыв, не найдя воплощения, ударил мне в лицо и я почувствовала, как покраснела. Стало горячо и шее и щекам. Я устыдилась своего желания, и была одновременно раздосадована своей трусостью.

Нет, я захотела его поцеловать не потому, что он жаловался на своё одиночество, не потому, что был таким потерянным и опустошенным сейчас. Это желание возникло не из чувства жалости, не из протеста его словам, не из доказательства, что его любят и он не одинок, а потому…

Потому что так совпало. Это во мне шла какая‑то борьба между прежней целомудренной любовью к нему и новой любовью с ещё робкими искушениями. Да, Трис был совершенно не в своей роли, как говорится, — начиная с этой позы, с которой он сидел, и заканчивая этой неимоверной усталостью, заковавшей его лицо. Я видела его прежде всяким — и бурно энергичным и изможденным до крайности, но эта усталость была не физической, а душевной. Тристан устал ждать, устал искать, устал надеяться. Так почти умирают, отпуская всё от себя. Но я была уверенна, что завтра Трис будет прежний. Его глаза скажут: "Это была минутная слабость. Теперь я готов ждать и надеяться следующие двадцать лет!".

Но в эту минуту, именно в эту минуту он предстал передо мной другим. И я, тоже сейчас другая, словно увидела незнакомца, с которым не связывает никакой шлейф принятых когда‑то отношений. Мой барьер рухнул, и меня потянуло к нему и к его губам. Но я его не поцеловала.

— С тобой всё так, Тристан… — Сказать ему, что нужно ждать и надеяться дальше, было бы жутко банально, хоть и искренне. — …я знаю это лучше тебя самого.

А дальше… да, Тристан уже назавтра привел себя самого в полный порядок. И опять пошло — поехало прежнее наше несовпадение во времени, — когда я дома, его нет, когда он бывает — я отсутствую. Виделись мы только в агентстве, где каждую ночь скучали по настоящей работе, а ни одного посетителя не было. Вельтон и Зарина сходились на том, что это и хорошо — значит, не так много на свете разлучившихся друг с другом, а Пуля и Нил спорили, что таких людей всегда достаточно, а нет их потому, что дорогу найти не могут сюда, к нам. Я не спорила ни о чём. Мне было то грустно, то весело. Иногда я ловила на себе взгляды Нила, как будто что‑то понимающие и сочувствующие, но никогда и ни о чём особенном мы с ним не разговаривали. Тристан и он частенько выходили "подышать свежим воздухом" на лестничную площадку, но мне больше не довелось подслушать ни одного их разговора. Да мне и не хотелось. Пуля с Зариной немного отдалились друг от друга, — я несколько ночей подряд не видела, чтобы они вместе просматривали журналы в одном кресле, как раньше, или шушукались втихаря, засев на диване для посетителей. Я даже спросила Вельтона — не поссорились ли они? Но он был уверен, что это время сейчас такое. Последний случай, совершенно не вписывающийся ни в какие ворота, возобновившиеся слухи из разных источников о сносе Здания…

— Что‑то бродит — колобродит в наших сердцах, — завернул Вельтон, резюмируя всю свою речь о времени.

— И в твоём?

— Не — е-ет, — протянул он, — я тут один пока держусь, как самый крепкий из всех, — а вот с вами со всеми что‑то не то. Ну, может быть Нил ещё в порядке, только он не попал под общую заразу благодаря своей лёгкой отстранённости от земли. Он здешним воздухом не дышит, он в облаках летает.

За Тристаном я наблюдала со своего места украдкой, — он много брал работы на ночь в агентство, наверное, не выдерживал и засыпал на основной работе. Где он спал и сколько — неизвестно, но выглядел он на удивление хорошо: свежий, бледный, словно обданный морозным воздухом, весь пружинистый в движениях, и в то же время грациозно — спокойный. Просто северный воин. Но Трис, Трис… я ли не знала своего Тристана? Я ли не чувствовала, что за этим всем скрывается?