Ксения Татьмянина – Связующие нити (страница 29)

Как всё запутанно. И с другой стороны по — хорошему страшно — потому что после некоторых раздумий, я стала понимать, что это не просто необычный случай для Здания, а посылка. И посылка через меня Виоле. Через меня, а не через Нила, хотя это ему положено по должности искать и входить в квартиры, и он ведь тоже был у неё, он тоже знал о том, что Виоле дороже куколка, чем керамист. Или всё дело в том разговоре на кухне и моём данном обещании, и моей попытке исполнить его, пусть первый раз и неудачно?

Нет, мне нужно было отдохнуть. Я тихонько, не привлекая ничьего внимания, скользнула в свою каморку и уселась на пуфик, потом, сдвинув его с другим и накрыв небольшим пледом, легла. Бра погасила, и окунулась в тишину и темноту.

Глава 29.Томас

Через какое‑то время, открыв глаза, я поняла, что всё же заснула, потому что и рука затекла и поджатые ноги. Тут же услышала, как приоткрылась дверь, и в каморку зашёл Трис. Оставив узкую полоску света, чтобы ориентироваться между рядами хлама, он подошёл к пуфикам и присел рядом на корточки.

— Да ты не спишь?

— Я только что проснулась…

— Уже утро, я не стал будить тебя на обед, но сейчас нам пора уходить. Сегодня воскресение, на работу не нужно, так что отдохнёшь по — настоящему. Вставай.

— Сейчас, — я медленно вытянула ноги и села. — Как в одежде спать неудобно, теперь чувство, что даже кожа мятая.

— К нам сегодня приходил посетитель…

— Как? Я прослушала всю историю… Кто это был? Кого хотят найти? Трис, это не честно, ты же знаешь, что такое упускать, просто кощунство, это же так интересно!

— Не обижайся, — Трис включил свет, и я зажмурилась, — как будто ты никогда во время выходных не пропускала новых посетителей агентства…

— Чтобы всё подробно рассказал.

— Только дома. Пошли.

До дома я уже всё из Тристана вытянула. Правда, история оказалась короткой, — молодой человек, лет восемнадцати, не очень разговорчивый, за то дёрганный и настороженный, пришёл потому, что потерял свою семью. Мать, отца и маленького братишку. Как такое могло случиться, он не мог сказать. Даже не смотря на все усилия Настройщика. Найдите, и всё! Агентство нашёл потому, что любит он такие вот заброшенные дома, а как табличку заметил, так сразу и понял, что это за место. Сразу понял, о чём здесь просят.

Весь воскресный день мы с Трисом провели дома, и каждый в своей комнате. Давно мы с ним так скучно не тратили время, но за завтраком, собираясь на работу, решили, что в следующие выходные нужно будет куда‑нибудь сходить. Хотя бы в кино.

В Здание я шла немного волнуясь. Сегодня мне предстояло поработать, а с молодым человеком я даже не была знакома. Он появился к часу ночи, дверь открыл бесшумно, и сначала просунул только голову:

— Здравствуй, — мы все почти хором поздоровались.

Я бы ни за что не дала ему восемнадцати лет. Томас или, как мне сказал Тристан, Том выглядел худощавым подростком, на нем болталась футболка и штаны, и походка у него была такая, словно его суставы были более подвижными, чем у остальных людей. В совсем коротком ёжике волос у виска заметны были два шрама, под глазами были тени, а губы — в трещинах. Ничего из внешности Тристан мне не пересказывал, но это нерадостное впечатление о беспризорности пришло мне в голову в первую секунду, как я взглянула на него.

— Вот, я пришёл, — Том встал посреди комнаты, обращаясь прежде всего к Зарине, — что делать?

— Мы будем рисовать, — я постаралась поприветливей улыбнуться, как только он обернулся, — давай знакомиться. Я — Гретт. А ты Том? Мне рассказали, что ты приходил вчера.

— Да. Я не умею рисовать.

Он взглянул исподлобья, колюче как‑то и одновременно со страхом, а я с трудом подавила в себе желание начать разговаривать с ним, как с маленьким.

— Тебе и не нужно. Рисовать умею я.

— Иди, иди, не робей, — Вельтон помахал рукой в сторону каморки и подмигнул Томасу. — Сам увидишь, как это легко.

Я пропустила мальчишку вперёд, и закрыла дверь.

— Сейчас, я только пуфики расставлю. Вчера заснула здесь. На беспорядок не обращай внимания.

— Ладно.

— Садись, — устроившись, как обычно, я взялась за альбом и за простой карандаш. — Тебе сейчас нужно, Том, вспомнить тот ключевой момент, когда, как тебе кажется, ты и потерял семью.

— На вокзале это было.

— Нет… просто вспомни, говорить ничего не нужно. Даже если ты был совсем маленький и не помнишь никаких деталей, просто вспомни ощущения. Даже если тебе было очень страшно, не бойся сейчас думать об этом, так нужно, хорошо?

— Меня потом в детдом отдали, — Том сидел напротив и буравил меня глазами. Он так напряженно смотрел, что я даже замешкалась. — Я на станции пошёл к киоску конфеты смотреть, а поезд уехал.

— А почему ты вчера об этом нам не рассказал?

— Какая разница. Вы же их найдете, да?

Этот случай выглядел странно. Как он мог потеряться на вокзале, или на станции, ребёнком? Нет, потеряться он мог, но потеряться так, что его не искали и отдали потом в детдом? Если так, то где же здесь связующая ниточка? Но Зарина сказала, что это не случайный мальчишка, что ниточка чувствуется, она есть — она натянута и дрожит, она не дает ему покоя, и он действительно ищет.

— Найти, наверное, найдём. Но тебе же вчера говорили, что нужна обязательно обратная связь. Ты понимаешь, о чём я?

— Они меня не забыли, я знаю.

— Начни вспоминать, — я опустила руки на лист, — только воспоминания. Никаких посторонних мыслей, фантазий, выдумок и прочего. Чётко или не чётко — не важно. Сосредоточься и ни на что не отвлекайся.

Он медленно кивнул, но ничего следом не произошло. Я подождала несколько секунд.

— Если тебе будет легче, можешь закрыть глаза.

Он закрыл. Моя рука очень неуверенно стала двигаться вверх и вниз, вырисовывая графитом поезд. Но тут же всё смазалось, и прямо поверх первого рисунка я стала рисовать совершенно другой, а потом, не в силах остановить движение, перечеркнула крест на крест всё.

— Нет, всё было не так, — одними губами сказал Том, — я пошёл смотреть конфеты…

На новом листе под карандашом стал появляться рисунок плитки шоколада, потом она стала обрастать чертами многоквартирного дома по типу новых построек. Потом я вырвала лист, и стала рисовать прилавок…

И всё кончилось. Томас распахнул глаза:

— Нормально, да? Это то, что нужно?

— Нет не то. Посмотри на меня.

Он посмотрел, но не сразу. Я плохо разбиралась в человеческих чувствах, но сейчас для меня всё было более чем очевидно.

— А я знаю, почему вчера ты ничего подробно не рассказал. Вчера ты был застигнут врасплох, и не успел ничего придумать, так? К сегодняшнему дню принёс историю, но я тебе честно скажу — не очень убедительную. Всё врёь.

— Я не вру!

— Врёь.

— Не вру…

— Томас, у тебя есть связующая ниточка, есть поворотный момент, — это настоящее. Но если ты не расскажешь правду, тебе никакие силы их не найдут.

Он молчал, но я видела, что сейчас оборона прорвёся.

— Вы скажете, что я не имею права…

— Все имеют право. Если Здание тебя пустило сюда, если ты пришёл и не обманул, значит тебе выпал шанс. Мы все тебе помощники, но без твоей правды мы бессильны. Боишься осуждения — уходи сейчас. Больше шансов не выпадет.

— Нет!

Глаза у него были не детские. Не знаю, сколько в них было взрослости, но страдания там было с лихвой. Том смотрел на меня, как дикий зверь на человека, которому никогда и ни за что нельзя доверять, так учил его опыт, но голод и ранение вынуждают покориться и вынуждают довериться.

— Томас, ты веришь в чудеса? Не смотря на всё что было у тебя в жизни. В сказку, Томас? В настоящее чудо? Посмотри вокруг, пойми до конца, куда ты попал. Ты только что рисовал собственным воображением… дай мне свою руку. Том, я не буду тебя обманывать, твоя семья, может быть, утратила связь, и ничего изменить уже невозможно, но попробуй поверить как когда‑то в детстве. Чудо прячется не только в шляпах и волшебных палочках, оно может быть спрятано в сердце, а тебе лишь стоит поверить ему. Поверить самому себе и ничего больше не бояться. Сделай первое чудо сам, Том.

Он протянул свою ладонь и коротко пожал мою. Колкость его исчезла, он смотрел гораздо спокойнее и уже не на меня, а в сторону. Губы перестал сжимать, только подышал поглубже прежде, чем начать говорить:

— Мой отец умер, а мать спилась. Из‑за этого я доучился только до второго класса, а потом не стал ходить в школу. Дома — притон, водка, мать поколачивает, и на улицу выгоняет. Там из органов какие‑то люди приходили, сроки для исправления назначали, суды вроде, но я сейчас не помню ничего. Я ненавидел мать, отца не помнил вообще, родни другой не было. За полгода до того, как мать по пьянке убили, я встретил случайно… ну, жрать хотелось, я на рынке сырую картошку таскал, — она обычно пониже, то в вёрах, то в мешках. А тут всётаки поймали, как я картофелину в карман штанов сунул. — Том откинулся спиной на стену, и в карман сунул кулак, показывая, даже улыбнулся горько. — Большая была, пожадничал, выпирала так, что видно… я в слёзы, вырывался как бешеный. А тут женщина одна за меня заступилась, деньги даже заплатила. Меня отпустили, а я как пришибленный, даже не мог поверить, что всё прошло, всё равно ревел… а та, что за меня заплатила, говорит, хватит реветь, помоги лучше сумки донести. Я пошёл. До самой квартиры донёс, она не разговаривала, я вообще… она меня чай пить оставила, ну, там, умыла, накормила. Малыш там у них ещё был, года три, наверное, не знаю, мелкий ещё, мне тогда с маху свою машинку подарил…