Ксения Татьмянина – Полузвери (страница 50)

— Парис никогда бы не рассказал мне этого, Хельга. Он…

— Не верь ему. Что бы ни говорил на словах, он любит своих детей. Его презрение — это боль от того, что с вами стало, в каких жертв вы все превратились. Я его понимаю, как никто, потому что каждый день вижу другое — монстра, в которого превратился мой сын. Моя кровь и плоть! Ты еще только готовишься стать матерью, Ева, и я уверена, что подобных чувств тебе посчастливится не пережить никогда…

Я шепнула:

— Почему вы со мной поделились? Это ведь тайна, за которую и вас саму стая привлечет по закону, положение старшей не спасет…

— Потому что ты доверила мне много своих тайн. А я хочу равенства. Ты молода, но вольная и сильная. И Яна не сломить. И Нольда. Самые ценные, не гниющие породы… Хватит. Иди! Семейный обед удался.

У Яна было и так много дел, но даже не пикнула про то, что могу добраться обратно до «Ботанического» сама. Я помнила жуткое состояние Нольда, когда сообщила о преступлениях матери, и почти те же признаки видела сейчас у Яна. Из бледного он стал серым, и какая-то странная осунутость проявлялась неуловимо. Навалилось все и сразу. Крепкий северянин, стойкий и холодно-злой оголился внутренним нервным напряжением — сдержаться. Вел машину спокойно, реагировал на знаки и соседей по движению без запинок, но руль давил до побеления костяшек на пальцах.

Никогда раньше всерьез не задавалась вопросом — что он чувствовал по отношению к своей матери? К своим единокровным старшим братьям? Ненавидел? Сожалел? Хотел пробиться обратно, к семье, когда был еще мальчишкой, или сразу отрезал и забыл? И что такое — пять лет, для понимания ребенка, что тебя «бросили»?

Я была взрослее. И боль той самой утраты и предательства мамы не прошла до сих пор. Упрятана на глубину, но не прошла.

— Хельга испытывала тебя. Цинично, стервозно, для своего ненормального удовольствия посмотреть, что ты не прогнешься.

— Сука.

Сразу прочувствовала, что Ян бросил прабабке не комплимент. Обозвал в том понимании, как и обычные люди.

Смогла бы я, накопив столько же предательств, как он, выдержать и не измениться в худшую сторону? Отец от меня не отказывался, Толль не бросал, потому что не могу дать детей. А если Яну посмотреть на спину, то можно увидеть много шрамов от «подлых ударов» — и не некромантским зрением, а просто потому что знаю его историю жизни. Откуда в итоге в нем остались силы не ожесточиться, а принимать других и заботиться о других? Меня ведь отлупил из-за этого!

— Пожалей завтра Вилли, пожалуйста. Он и так сегодня мало того, что сам убил, так еще и умирал. Осознать, что его спасают, не успел.

— Хорошая порка как раз снимает стресс.

Нольду всегда тишина нужнее, а Яну — разговор? Посмотрела на его напряженные руки, с которых сошли бледные пятнышки, и рискнула:

— Можно о личном спрошу?

— Скажу «нет», ты послушаешься?

— Да, но ненадолго. Потом опять всплывет, и все равно пристану.

— Ну, спрашивай.

— Элен тебе нравится, или ты так, по стечению обстоятельств развеялся?

— В сводни решила записаться, Пигалица?

— А ты, разлучник, не вклинивался разве между мной и Нольдом? Влезал в отношения советами, и разрешения не спрашивал.

Ян хмыкнул. Ответил:

— Да, понравилась — не спасовала перед дознателем, при том, что была на месте собственного преступления час назад убив человека. Элен оказалась из редких, кто не трясется, когда я «включаю» бесчеловечность, и девушка она красивая.

— Что ты «включаешь»?

— У меня нет магнита, как у полузверей, но есть другое полезное для службы умение. Давление, при котором даже ни в чем не виноватые, начинают испытывать неуютный страх. От чувства, что меня не пробить на сочувствие, жалость, — я мертв и бесчеловечен.

Вот, кем бы стал Ян, если бы позволил обидам жизни себя отравить…

— Ты просто не сумел ее обмануть. Крепкое вранье, но все равно — вранье. Элен в тебя влюбилась.

— Это меня ни к чему не обязывает. Сегодня влюбилась, завтра забыла, и вся история.

— Поживем — увидим.

— Какая мудрость. Мозги все-таки вправил, да, Пигалица?

— Да. Но методы воспитания мне все равно не нравятся. Не вздумай Яну шлепать даже ради ценных уроков. К тому же, ты не единственный «дядя», Вилли тоже претендует, лучше посоперничай с ним в нежности к племяшке, чем в суровости.

И улыбнулась. У Нольда уши шевелились, а у Яна выступала другая реакция на чувства — увидела, как на бледный хрящик лег розовый налет.

— Я… пошутил тогда. Вы можете назвать дочь как хотите…

— Поздно. — И положила руку на живот, погладив саму себя. — Это уже ее имя, и ты ничего не решаешь. Даже я и Нольд не решаем. Там — Яна, и родится — Яна.

После этих слов северянин «вернулся». Все, что на него обрушилось сегодня и придавило, я не смогла убрать, но на другую чашу весов разговором положила хорошее. У него есть семья, самая близкая и верная, — мы. И каждый из нас любит его с разной степенью отцовского чувства, братского, дружеского и по-женски сердечного. Элен не мимолетно им увлеклась.

Когда я зашла в тихую студию Фортена, застряла прямо посреди пустого пространства, будто забыла в миг — куда мне нужно и зачем? Что хотела только что? Мысль о семейности настолько поглотила, что не отпустила, а усилилась и заставила поймать миг тишины и уединения.

Родители… мы все, до одного, подранки в этой части жизни. Троица — неизвестно, но подозревала, что сейчас в силу возраста его отца и матери нет в живых. Никаких родных тоже, жена умерла, он — без корней. Варита и Элен сироты. Вилли, Ян и Нольд — отверженные. Я и Фортен — наполовину брошены, наполовину разлучены с родителем. Я — смертью, он — изгнанием. Ни одной благополучной истории, одни раны.

Больше так ни с кем не будет — никогда. Прошлое горько, но будущее обязательно будет счастливым! И в мирное время не потеряем друг друга, даже разбившись на отдельные островки личного счастья и закопавшись не в опасном, а бытовом и хлопотном.

Я дошла до подиума, села на то же место, что и Нольд накануне, и закрыла глаза.

Утро было сегодня. Нападение, смерть, спасение, бегство — все сегодня. А по чувствам отодвинулось так, словно давно и даже будто не со мной. И не с Вилли, от которого уже завтра будет пахнуть железом из-за убийств. Чистота пробыла с ним не долго, но Фортен не отвернется. Не знаю, каково будет постоянно дышать запахом свежей крови, но он Вилли не оставит.

Как у Яна ужасное уравновесилось хорошим, так и у меня, кажется, покушение сектантов и друг на грани гибели померкли из-за Париса. Между «люблю» и «ненавижу» эгоистичного Великого Морса, я поняла, что хочу его любить — и буду это делать без дочерних претензий и обид, а просто так. Он — папа. И со Златой я ошиблась, думая, что девочка с запудренными мозгами поменяла настоящего отца-Троицу на фальшивого. Не поменяла. Как и я не отрекусь от своего погибшего отца. Просто теперь у нас с златовлаской есть общий исконный «Пра», не менее настоящий.

Пора было встряхнуться, привести себя в порядок и сменить одежду. Я дошла до коридорчика и сначала прислушалась к другим трем дверям дальше — или Варита, или еще кто из нуждающихся мог быть здесь, но не услышала ничего, кроме тишины. Зашла к себе, скинула все, и сразу залезла в ванную. Отмылась до скрипа, отогнала переживания, и стала думать — что делать дальше? В этих четырех стенах сидеть — я взвою не хуже полузверя! Выпросить у Фортена работу? Даже если нужно будет перегладить все его костюмы для съемок, готова взяться, лишь бы убить время до новых подвижек. И не к худшему, а к лучшему.

Ночевать мне сегодня без Нольда… Не увидеть его, не поговорить, даже не хотела сообщения нейтрального посылать, чтобы не отвлечь. Еще собью стойкость. Несколько часов врозь — а уже скучаю. Обстоятельства так легли — день как за десять, стресс, накал, битва… да и вообще — слишком все остро!

Глава двадцать восьмая

Когда к вечеру, проснувшись, поднялась наверх, удивила Вариту — она думала, что мы до сих пор в разъездах, как я вернулась никто не видел. А Фортен, появившись на голоса из жилой половины, спросил сразу:

— Что с лицом? Что-то случилось?

— Вилли жив. Это главное…

И рассказала. Фортен слушал стойко, а девушка вся распереживалась, расплакалась и прокляла себя за просьбу с семейными фотографиями. Ее вина.

— Это не так, Варита. Сектантские твари — зло, и не на этом шагу, так на другом, могли подкараулить.

Утешала, как могла, и ее и себя заодно. Если бы не Морс, Вилли бы забрала смерть, а я, бездарная некромантка при всем отчаянье не справилась со спасительным поцелуем. Почему? У Златы даже чужих и незнакомых удавалось перенести в запределье материального мира. Эмоции помешали? Те самые проклятые чувства, когда нужен был холодный разум?

— Он воплотится завтра?

— Да.

— Тогда остается одно — ждать. Все хорошо, что хорошо кончается, Ева.

— Дай мне какое-нибудь дело, пожалуйста. Я должна себя хоть чем-то занять, чтобы убить время и забыться.

— Что-нибудь придумаю.

Ждать взаперти оказалось мучительно. Мне не помогали отвлечься от мыслей ни мелкие дела, которые Фортен нашел для меня в студии, ни разминка, ни разговор с Варитой, которая вспоминала детство и расспрашивала о моем прошлом. Оставшись одна в комнате, я даже пыталась впасть в медитативно пустое состояние, какое наверняка практиковала Хельга Один. В ее квартире мне пришлось выжидать часами, сидя на ровном месте. Не получалось. Я все время ловила себя на том, что смотрю на телефон и жду хоть какого-то сообщения. Весточки. Призыва к действию — сорваться и бежать! Но каждый был занят своим делом, без меня, а я — почти что в тюрьме. Так прошли вечер, ночь, утро. Я спала урывками, и больше накручивала тревогу, чем успокаивалась.