Ксения Татьмянина – Мотылек и Ветер (страница 39)

Мы прошли вдоль улицы, неспешным шагом, а на перекрестке замешкались. Свернуть — где меньше шума, но пересечение дорог было с одинаково плотным движением, и людей достаточно.

— Давай зайдем в кофейню. И теплее, и уютней.

Не ожидая возражений, женщина мягко взяла меня под руку и мы вместе зашли в угловую кофейню «Черное зернышко». Пальто не сменила, даже не померила. А вот тут пришлось переламывать себя и заходить в помещение, полное голосов, суеты, огней и звуков. Конечно, не клуб с танцами, но все равно…

— Можно только столик где-нибудь в уголке, чтобы не так людно?

— Конечно.

Ушли к дальней стене залы, к крайнему месту в глубине. Пальто оставили на вешалке, сели друг на против друга за маленький круглый столик. Александра Витальевна заметила перемену и нервозность. Меня сжимало дискомфортом и чужеродностью присутствия, и я не в силах была так обмануть, чтобы сидеть раскованно и смотреть в кофейную карту, выбирая. Она истолковала по-своему. Протянув руку, погладила меня по плечу:

— Ирис, я тебя не съем. Я хотела поговорить, но не пугайся, я ничего плохого не подразумеваю. Мне поделиться нужно и спросить только об одном.

— О чем?

— У тебя все по-настоящему и серьезно? Я не говорю «у вас», потому что о его любви к тебе знаю. Я только…

— Что-нибудь выбрали?

Девушка вторглась, спросив и предлагая варианты скороговоркой. Я ткнула пальцем в строчку наугад и застыла с холодком в сердце. Меня вдруг больно ожгла мысль о детях. Его родители, и мать, и отец, могли мечтать о внуках, а я больше не способна ни зачать, ни выносить, ни родить. Я бракованная, бесплодная, пустая. И Александра Витальевна беспокоится — насколько у меня все «серьезно» к Юрке? Ведь если да, то мы вместе навсегда… Я навсегда. Без детей навсегда.

Девушка приняла заказ, ушла, а я не могла выдавить ни слова в ответ. Внутри все скрючило, собралось нервным и горьким комком в животе.

— Ирис, милая, выслушай меня, хорошо?

— Да.

И приготовилась к приговору. Мягкому, доброму и рациональному объяснению, а потом — приговору. Она не сразу начала говорить, а несколько секунд собиралась с мыслями и первой фразой:

— Ури мой сын. Я хорошо его знаю. Когда он был маленький, он всегда делился всем со мной и с отцом, не смущаясь ни своих радостей, ни своих страхов. Как взрослел, так все реже откровенничал о мыслях и чувствах, а как нашел друга, так и окончательно сделал Бэзила поверенным своих тайн. По сути так и должно быть. Дети растут, отделяются и отдаляются. Родители — люди важные и близкие, но нам хватило понимания и уважения к тому, что он будет выбирать себе свое окружение. Жить своей жизнью. Если не считать раннего детства, я впервые увидела у сына столько сильных чувств, когда в семнадцать у Василя остановилось сердце. Самое жуткое, он умер прямо на улице, на его глазах. Клапан захлопнулся и не открылся, мгновенная смерть.

Я взглянула в лицо Александры Витальевны, в погрустневшие глаза и на поджатые от переживания губы. Ей было жалко юношу, было жалко сына. Почти десять лет прошло с тех пор, но говорила она так, словно все случилось недавно и память свежа.

— Ури не знал, что помочь уже нельзя. Пытался его реанимировать, вернуть… после похорон он три дня не выходил из комнаты. Плакал, злился. Ушел в депрессию. Но время шло. Смирился, утихло, нужно было жить дальше. Первый год учебы он еще оставался с нами, а дальше перебрался в общежитие при медицинском. Часто приходил, стал прежним, жизнерадостным и горящим энергией. Никогда я не думала, что однажды снова увижу его в состоянии ужаса и отчаянья…

Принесли две чашки. От моей пахло кофе и ликером. Я пить не стала, а обняла маленькую чашку руками, чтобы согреть похолодевшие пальцы. Она хорошо говорила, проникновенно. Без лишних слов и запинок, и тон выдавал чувства, которые Александра Витальевна от меня не скрывала. Вынужденно прервавшись, она с таким состраданием посмотрела на меня, что я поняла — обо мне пойдет речь. Но я и без взгляда это знала.

— Что там у него с личной жизнью, с кем он встречался, пока учился или как начал работать, я не знала. Никогда не лезла с вопросами, решив, раз знакомиться не приводит, то никого серьезного нет. А в последние годы, тем более, не знала, что он тайно и безответно влюблен. Жил уже в своей студии, приезжал по выходным и праздникам, рассказывал про работу… вот и тогда, в начале года, — полный стол еды, вино, и я убитая случившимся, рассказываю о трагедии в больнице. Не уследила, не доглядела, не заметила вовремя тревожных звоночков о некомпетентном враче, и итог — гибель младенца, роженица при смерти… прости, Ирис, что я так… Всю жизнь буду винить себя…

— Вы не виноваты. — Я на самом деле так думала, и потому уверенно сказала: — Вы ничего не могли сделать до, но вы сделали все, что нужно — после. Не берите на себя незаслуженный груз, пожалуйста.

Она опять погладила меня по плечу, но не кивнула и не согласилась со мной на словах. Только вздохнула глубоко.

— Муж и сын мне сочувствовали и утешали. Когда я сказала имя пациентки, твое имя, Ури помертвел и побелел. Я так напугалась, что все мои переживания поблекли тут же. Ирис, милая, если бы видела… он вцепился мне в руки, упал на колени и повторял одно: «Мама, спаси ее!». Глаза безумные, голос как не его. Я и так всю бригаду лучших реаниматологов на круглосуточные дежурства поставила, все ресурсы привлекла… а после его признания, вытащить тебя с того света стало моим личным вопросом жизни и смерти. К счастью, ты сильная, ты тоже боролась и тоже помогла. Не сдалась…

— Александра Витальевна, — я не выдержала, и перебила: — вы так говорите… вы переживаете, что я с Юркой от безысходности или бессилия, для утешения и без чувств? Отогреюсь, отлечусь и уйду, разбив ему сердце? Вы не потому спросили, что я не смогу… что детей не будет?

— Господи боже, нет! Ни в коем случае, Ирис, это больно и печально, только гораздо важнее ваша жизнь. Гипотетические внуки, правнуки, — у меня и моего мужа нет цели продлить свой род любой ценой. Только бы наш сын был жив, здоров и счастлив, понимаешь? С тобой счастлив, он тебя любит. Да, я волнуюсь поэтому, — а ты его любишь?

— Я не могу сказать.

— Почему?

— Потому что он должен услышать об этом раньше, чем вы или кто либо-другой. Если признаюсь, то признаюсь ему.

Она замолчала, и я тоже. Больше минуты, долго, Александра Витальевна смотрела в свою чашку, а потом подняла ее и отпила. Думала о чем-то, над услышанным, над другим вопросом? Посмотрела мне внимательно в глаза и вдруг улыбнулась. Так тепло и душевно, что я почувствовала резь от подступивших слез. Материнская улыбка, любящая.

— Ты его Юркой называешь? И он не возражает?

— Нет. У меня само так вышло, я не знала, что ему не очень нравится. Ни разу ничего не сказал.

— Уверена, что теперь ему очень нравится. Прости, растревожила я тебя. Выпей кофе, пока совсем не остыл.

Послушалась, выпила. Заметно дохнуло алкоголем, что не совсем к месту вышло. А она как по лицу прочла:

— Не знала, что заказала?

— Да.

— Бывает. Ирис, приходите к нам послезавтра, вдвоем. Я издергалась, не понимала причины, что он без тебя появляется, надумала всякое, глупое… Не нужно говорить. Я теперь спокойна. Пусть наш дом будет тебе родным, он всегда открыт, всегда буду рада тебя видеть. Даже если поссоритесь вдруг с Ури, я никогда не займу чьей-то одной стороны. Я тебя тоже люблю.

— Спасибо. Вы помогли мне выжить, Александра Витальевна, не только физически, в больнице, но и потом, как к себе взяли. Без вас я бы… надорвалась сердцем, пропала, не знаю, что еще.

Долго не просидели. Минут пятнадцать, за которые ни о чем серьезном не заговорили. Немного о быте, немного о планах дня. Я поделилась тем, что теперь кухня обрастает посудой, и чуть преувеличила привносимый в жилище холостяка хаос. Когда на улице, на выходе с кафе, решили разойтись и попрощались, Александра Витальевна меня обняла, поцеловала в щеку:

— Если уж не готова прям с головой в семью и родню нырять, не приходи. Не обижусь. И Саша не обидится. Как захочешь, как почувствуешь, так и ждем. Через силу не нужно. Мы понятливые.

— Спасибо.

На ужин я не пошла. Как-нибудь в другой раз. Подмывало все спросить Юргена — ничего ему, что я все «Юрка» да «Юрка», но не стала. Глупости это. Наверняка его мама права в том, что если я его так зову, ему стал нравиться исконный вариант имени.

Откровенность

Через выходные, в понедельник, я в семь утра ехала на монорельсе на встречу с Катариной. Обе взяли дневное дежурство. Народу в вагоне мало и я рассмотрела каждого попутчика, все выглядывая счастливых «перевертышей», поменявших свою жизнь в далеком прошлом. Думала о предстоящем дне, на что потрачу вечер, вытаскивать ли Юргена на прогулку и ужин в столовой или бежать домой и вместе что-нибудь приготовить? Если погода не испортится, и если оба не устанем, вызвоню на встречу.

От Катарины ждала рассказа о выходных. У нее должно было состояться свидание с тем богачом, которого она обозвала «Билетик», намекая на свой возможный выигрышный вариант. Вдруг зацепит и выйдет замуж за такого обеспеченного.

— Не очень вышло?

— Ой, да пошло оно все…

Скуксилась, скривила губы, махнула рукой. Как встретились, так по лицу и можно было прочесть настроение девушки. Совсем не радужное.