Ксения Татьмянина – Мотылек и Ветер (страница 33)

— Ирис?

Права не имею. Ни на улыбки, ни на радости, ни даже на эту похлебку, сваренную вместе. Юрген размылся. Я не сдержалась, скривилась от подступивших слез. Захотелось сбежать и спрятаться, хоть в ванной, только бы не портить ему окончательно удовольствие от первого семейного обеда.

— Иди сюда, мотылек. — Он сгреб меня со стула, прижал к себе. — Хочешь, — скажи почему, не хочешь — так поплачь. Я рядом.

— Нельзя мне все это… не заслуживаю, Юр. Даже… хотеть счастья — преступление.

Юрген переждал мои всхлипы, потерся щекой о затылок. Я не обняла его, а вся собралась, как в одну точку, уткнувшись и ладонями и лицом ему в грудь. Через какое-то время услышала его голос, тихий и виноватый:

— Прости, Ирис. Это я передавил тебя своей эйфорией, а с разбегу горя не преодолеть, не перепрыгнуть из одного состояния в другое. Ничто не преступление: ни плакать, ни радоваться. В тебе сейчас боль говорит, которая накопилась без выхода.

Да, у меня были приступы слез. Я так и жила, — несколько дней держалась, притворялась, бегала на вызовы и убивала время бездумно, а потом выла, в подушу, закрывшись в своей комнатке. Силы кончались, чувства тупились и острота уходила. Сейчас тоже самое, только толчком послужили мысли о прошлом.

— Я все испортила. Я… понимаю, это накатило. Это… как ты вытерпишь, если я всю жизнь так?

— Конечно, никаких футболок не хватит… Девочка моя, родная, ну ты что спрашиваешь? Какое вытерпишь? Все бы отдал, если бы смог хоть немного себе забрать твоей боли, когда ты плачешь. Это и останется насовсем. Память тела и память сердца, всю жизнь, как шрам, тянуть будут. — Вздохнул, помедлил и зашептал: — Ирис, я никак не знал твоего ребенка — не держал руки на животе, не видел ни при рождении, ни после скорой смерти, но он — твоя частичка. Я люблю тебя и люблю его, как часть тебя. Мне не все равно. И обнимать тебя буду всегда, и утешать тоже. Прошу, никогда не думай про «испортила» и «терпишь».

Юрген разволновался и голос немного сел. Из-за близости к нему, показался совсем глухим, грудным и тяжелым. Я заплакала снова, сильно и не сдерживая скулежа. То, что он сказал, освободило внутреннее, как цепное звено раскололо и свободнее стало. Казалось, что и так уже рядом с ним могу в полную силу вдохнуть, но нет — еще были путы. Кандалы одиночества, из тех, когда страдание не разделить ни с кем. А он — взял. Разделил. Дал почувствовать, что я не одна в черноте.

— Прости, Юрка.

За нытье, за слабость и неуверенность. За депрессию, за проблемы, за то, что еще не скоро в твою жизнь придут безоблачные дни. Вслух сказала только первые два слова, «за что» — умолчала. Он не стал спорить:

— Если тебе это нужно, то прощаю.

На собрание вышли вовремя. Я умылась, закуталась в шарф до самых глаз, надеясь, что свежий холодный воздух убавит опухлость век и нареванность. Но вместе не дошли даже до остановки — импульс толкнул меня в солнечное сплетение и я в растерянности остановилась посреди тротуара, затормозив и Юргена. Шла под руку с ним.

— Ближайший в ремонте обуви, бежим!

Юрген сразу догадался, что случилось, а свой квартал знал лучше, опередив мою нерасторопность — где я, где ближайший ход, и в какую сторону двигаться. На бегу нашарила в кармане блокнот и откинула обложку. Имя, адрес.

— У восточного старосты встретимся. Если меня самого на другой вызов не кинет сейчас, то я через сорок минут буду на месте.

— Да, поняла…

Будка, пристроенная к жилому дому, облупилась от непогод и старинный рисунок башмачника выцвел. Кто-то делал для себя, старался, подходил с душой к оформлению. Но хозяин либо умер, либо разорился, и пристрой пустовал не первый год. Окна забиты фанерой, на двери висячий замок.

— Стой, это что?

— Что?

Время уплывало, но Юрген все равно задержал меня за руку, в которой держала блокнот. Первый листок, тот, что большим пятном растекшейся крови, так и оставался на месте — не вырванный и не исчезающий сам по себе.

— Потом, Юрка! Горит же!

Быстрый поцелуй, и я рванула на себя легкую дверцу будки. Перешагнула пространство и оказалась в большой комнате.

Строки

Зал квартиры, сложенный стол, за которым сидели две старшие дочери. Диван и кресло, где разместились сыновья, и табуретка с кухни — для младшей.

История семьи свалилась на меня сразу и я ментально оглохла от массы чужих жизней, чувств и обид. Они собрались здесь вместе только потому, что нужно принять решение — кому заботится о больной пожилой матери. Сознание выкристаллизовало суть: каждому было, что вспомнить плохого из детства, у каждого проблемы, неврозы, зависть, обделенность и яростное нежелание никак не касаться проблем. В воздухе буквально застыли реплики: «То есть, она меня била, а теперь должен…», «С восемнадцати выгнала, без копейки, мол, живи сама, а я ей няньку оплачивай…», «Она мне чужой человек. Перестала общаться, как я замуж вышла за «не ровню», «Столько лет и не вспоминала, теперь ждет благодарности и заботы…». Обиды, слоями висели в пространстве, словно густой туман, скопившийся по загадочной причине в комнате.

И у младшей Алины они были. Ей исполнилось тридцать пять, только братья и сестры все равно смотрели на нее как на вечную мелкую, глупую и единственную, кого мать любила из своих детей. Оставила при себе, опекала, не позволяла ни с кем встречаться, иметь свое мнение и желания, образование и свою семью. «Комнатная собачка», прислуга, рожденная для себя, последыш, сиделка. Старшим не объяснить, что это тоже жестокость, только другого рода. Ослеплены все, и каждый справедливо бьет в грудь кулаком:

— Такой матери я ничего не должен!

Алина сидела с отрешенным взглядом, понимая, что помощи не будет, и это окончательный приговор. Ей. Теперь из этой квартиры она не сможет вырваться даже на работу в цветочный магазинчик, где она спасалась и хоть немного жила своей жизнью последние десять лет. Придется уволиться, ухаживать за матерью и тянуть на пособие по уходу за больным. К плену дочернего долга еще и нищета. Помощи от старших не будет.

— А если б тогда все пошло не так…

Я произнесла первую строчку из тетрадки стихов. Алина завела ее в подростковом возрасте, начав писать стихи из-за безответной и тайной любви к мальчику во дворе.

— Всего один день пережить по-иному,

И не было б в жизни моей излома.

Дорога Судьбы поменяла знак.

Ах, если б тогда все пошло не так…

У Алины был такой день. Давно. Она скопила денег за первый год работы, тайком просматривала объявления и готовилась съехать. Жить отдельно. Решиться на самостоятельную, взрослую жизнь! Но мать, едва услышала, как рухнула на пол, прямо где стояла — на кухне. Скорая, врачи, и шантаж — «оставишь меня, я выброшусь из окна».

Не стоило поддаваться. Не стоило верить манипуляции. Ее грань — настоять на своем или окончательно сдаться, утратив себя, была в прошлом. Не сейчас…

Не сейчас? Тринадцать лет назад!? Господи, но что же я здесь делаю именно в эту минуту, когда так поздно? Неужели сбои стали работать с вывертом, опять, только теперь в иную сторону времени — с огромным опозданием…

Я произнесла стих Алины вслух, потому что слова сами слетели с языка. Так диктовал закон вызовов, с погружениями и поддиктовкой нужных в этот момент фраз. Только ничего не понятно. Мне не понятно — как строчки могут повлиять хоть на что-то? Ее жизнь обречена еще на долгие годы обслуживать женщину, которая не может ходить, есть, и контролировать свои естественные позывы.

— Это не ошибка. Значит, так было нужно.

— Ты… мне?

Ушам не поверила, и глазам. Алина чуть повернула голову, обращаясь себе за спину, туда, где я и стояла. Едва заметно кивнула.

— Никакой ошибки! — Подтвердил ее брат, грузный и уже седой мужчина в кресле, поняв по-своему. — И это тебе нужно все взять на себя. Свободная, молодая, на тебе ни кредитов, ни детей. Решено!

— Я слышала о пограничниках… один уже приходил ко мне в день, когда я не смогла решиться. Он сказал нужные слова но я его видела и слышала, а заодно и понимала, что должна сделать выбор сама. — Алина шепнула, понизив голос, но у старших и так возобновились переговоры о том, кому тяжелее, и никто не слушал. — Иногда солнечная дорога приводит в тупик, а та, что в грозах — к будущему. Я выбрала свою судьбу сама. Ты же чувствуешь мою жизнь?

— Да, — безвольно и с изумлением ответила я.

В самом деле. Слои посторонних и многолетних событий рассеялись, и что-то ясное проявилось в моем сознание. Осталась «видимой» только Алина и понимание, — она знает и чувствует больше обычных людей, она причастна к миру границ, пространств, старост и наследников, знает нас, рядовых бегунов и спасателей…

— Ты кто?

— Никто. Не гадай. Тот пограничник принял мое решение и сказал, что однажды…

Женщина обернулась на меня совсем и грустно улыбнулась. Глаза у нее были, как у мученицы, которая добровольно принесла себя в жертву, пошла на заклание, а теперь с торжеством воскресла:

— Позади услышишь шелест, — то цветок,

Голубой на белом фоне завиток.

В этот миг твоя судьба сплетает нить:

Перемены и свобода, счастью — быть.

Оглядев меня с ног до головы, чуть громче воскликнула:

— А ведь и впрямь, позади тебя светится белым стена коридора, а твой голубой шарф обвил голову, шею и спадает с плеча на грудь по дуге. Завитком. Как твое имя?