Ксения Татьмянина – Мотылек и Ветер (страница 16)

— Конфетка, а давай между нами девочками — он как в постели? Силен? Я на него когда-то очень давно посматривала, но так, не серьезно. А теперь любопытно. На вид Юрген не впечатляет, тощенький, хоть и высокий. Молоденький слишком. Но это же не показатель… может он не в мускулы, а в корень удался? Большой у него…

Тошно-то как. Я закрыла уши, не желая слышать приступ словоблудия и пошлости. Концовку вопроса удалось пропустить, а ее смех проник и сквозь ладони. Девушка несильно ударила меня по запястьям:

— …не девочка ведь? Чего такая стеснительная? Не хочешь, не говори, не тяну за язык. Делаешь тайну, как будто там невесть что! Будь у меня любовник, я бы с прибалдевшей от счастья рожей всегда ходила, и при параде была, на все сто … а ты квелая такая, скучная что ли. Почему?

Площадку перед павильоном замело листьями. Дверь заржавела на местах облупившейся краски а щель замка совсем почернела. Любому прохожему не пришло бы в голову подходить и тянуть за ручку — закрыто все давно и надолго.

— Идем?

Катарина в новой курточке поежилась, повела плечами и сделала первый шаг, раскидывая ворохи листвы и снимая с руки перчатку. Не хотела пачкать красивую вещь. Дверь поддалась легко. Это для других она препятствие, а для нас, — только название. Пахнуло сыростью, глаза стали привыкать к полумраку и под подошвами захрустело крошкой разбитой плитки.

— Тебе гадюками пахнет?

— Нет.

— Терпеть не могу запахи цирков, зоопарков и всяких ферм. И тут у меня такое же, — поделилась Катарина, — как будто остатки животных есть. Знаю, что все съехали.

— А ты в другие помещения заглядывала?

— Заперты они. Постой здесь, послушай. Обычно как — пролетаем и мимо все, да? А я как застряла по заданию от наследника, так провела здесь несколько минут, разглядывая и проверяя двери. Такая жуть взяла.

Мы обе замерли, Катарина замолкла и посерьезнела, а я скользила взглядом по обстановке бездумно, нарочно не сосредотачиваясь. Оно пришло спустя время, — ощущение холодного и бесконечного пространства за стенами. За всеми стенами, как будто вокруг всего небольшого здания.

— В космос в капсуле выстрелили, еды и воды нет, воздух кончается, а вокруг вот это… экзистенциальный кризис.

Значительным шепотом произнесла Катарина.

— Когда воздух кончается, то тут не кризис, а животный ужас.

— Думаешь, я дура и не понимаю, о чем сказала? Постой ее немножко, и тебе в голову полезут вопросы: а зачем я живу? А зачем мир так жесток? Куда катимся? Что я могу? У меня нет сил ни на что… Как я одинока, блин!

Вина уколола меня прямо в сердце. Я на самом деле считала Катарину недалекой, по многим причинам. А она оказалась еще и противно обличительная.

— Пошли отсюда. Надо успеть все обойти, и мне в… по делам не опоздать.

— Ой, прям вся такая занятая и секретная. Ну, пошли. До следующего хода на монорельсе ехать.

Их было пять. Редкие, чуть в стороне от «натоптанных» маршрутов. Все без окон, что не видно ни пространства, ни источника света. Темнота нигде не была абсолютной, рассеянный свет откуда-нибудь да проникал — через окна над дверью в другое помещение с окном, через щели в треснувшем пластике закрытых ворот, через целые стеклянные стены из толстых «бутылочных кирпичей». В «неуютных» понять — откуда рассеивается мрак было не возможно. Везде много мусора. Везде Катарине чувствовался неприятный запах.

— Что их еще объединяет, кроме редкости пользования?

— А почему должно объединять? Рандомно, случайно, как выпало.

Мы сидели на лавочке. Девушка выдыхала ароматный пар, а ветерок так и сносил его мне в лицо. Лимон с мятой. Вкусный запах, съедобный, и все равно синтетический. Вся еда — химия.

— В кафе посидим?

— Нет, это без меня.

— А я уже голодная… ты где пальто запачкала? На кровь похоже. И шарф куда дела? Сидишь уже синяя, как старая курица после смерти.

— Я пойду, время поджимает. Спасибо, Катарина. Августу напишу, он оценит.

— Хотелось бы. Давай тогда, до связи.

Она осталась, а я ушла к остановке.

Ответь…

Пока ехала к Роберту Тамму на дачу показаний, думала об одном: о зависти. Когда мертвые завидуют живым. Я — Катарине.

Она мне не нравилась, но странно привлекала к себе и даже вызывала доверие. Ее характер — ярче, эмоции наружу, слова сочнее, речь живее, даже пошлость — «смердит», но это все играет в плюс личности, давая рельефность. Есть тайны, есть немного порочности. Трудно ее понять, потому что она «мерцает» разными гранями и не так проста, как думается.

А я — примитив. Правильно меня Катарина обозначила: квелая, скучная. Притворяюсь разной, а на деле — черная дыра, и от меня фонит, как радиацией, этими вопросами экзистенциального кризиса… Я никому не смогу дать жизнь даже в переносном смысле. Рядом со мной люди загнутся. Юргену взамен на его доброту ничего не верну, кроме депрессии. Фальшь, суррогат, химоза, как те же запахи из испарителя. Ненатурально. Безжизненно. Мертво.

— Так порви последнюю связь…

Я резко обернулась. Площадка вагона пустовала, рядом никого не было. Те, что сидели и стояли дальше — не могли этого сказать. А голос был — не мужской и не женский, никакой, словно не вслух, а мысль прилетела. То, что держала в голове, внезапно исчезло, — монорельс катил через остановки, а я уже не могла вспомнить — зачем еду? Была цель, или катаюсь, как всегда от конечной до конечной, чтобы убить время?

Горечь накрывала. Сердце сжимала боль, и в солнечном сплетении маленькими нервными иглами проскакивали импульсы. Не вызов к человеку… а зов к границе. Собственный, нарастающий, накрывающий душу, как шторм.

Я ребенка не уберегла. Я должна была сделать все, чтобы оградить его и не дать сделать с собой то, что сделал акушер. Доверилась врачу, а нужно было бежать… уловить шестым чувством, не слепнуть от боли схваток, не давать колоть, не позволять резать. Самая первая цель жизни любой матери — защищать ребенка. А я не смогла. И нет никаких оправданий собственному состоянию, я должна была спасать его даже ценой жизни.

Но не сделала этого… Меня в реанимации откачивали два дня, говорили потом, что едва выжила. Молчали про сына, пока в палату не подняли и психолога не привели. Только зря. Я ничего не слышала и не видела. Я хотела одного — хоть раз, хоть на одну минутку подержать на руках моего малыша, пусть даже мертвое тельце. Не попрощалась, не тронула, не поцеловала.

О родителях молчали еще дольше. Кто-то из врачей позвонил им на следующий день, как попала в больницу, найдя номер в контактах анимофона. Звонили мужу, но не дозвонились сразу. Сестре — она на другом конце света. А мать и отец сорвались из столицы, сев в проклятый поезд, чтобы как можно скорее приехать ко мне. Я виновата и в их смерти.

Они не любили меня так, как Лилю. Я не обижалась на разницу в заботе, хотела больше внимания и тепла, — да. Но не злилась. Не таила. Знала, что в глубине души я им дорога, потому что они — родители. Не случись трагедии, мама бы не отходила от моей постели, и папа бы утешал, гладя сухой ладонью по волосам. Тоже был бы рядом. Из-за меня их не стало. Я виновата…

Не того мужчину выбрала. Петер хотел зацепиться в Сольцбурге. Расточал обаяние всем, а подкупил им только меня. Пусть так. Не тронутая, наивная, красивая по-своему, хоть любил он больше пышных и мягких, а не тонких и гибких… Испугался больницы, не приехал ни разу. Заявление на развод подал. Одни проблемы. Одна беда. Одна покалеченная и сломленная девушка, которую не хочется ни поддержать, ни обнять, ни утешить. А ребенок? Так и к лучшему, что не выжил…

Это я виновата. Глупая и никчемная. Никому счастья не принесла, никому хорошо не сделала. Даже просто существованием — и то мешала. Лишняя.

Не будет меня сейчас — мир посветлеет. Сотрется с общего фона человеческих душ одна больная и гнойная, черная и пустая. Пограничники заменимы. Наследник сделает новый блокнот для новобранца, а мой положат в коробку, и сменится один солдат на другого. Людей будут спасать. С ними ничего не случится, к ним всегда прилетит кто-то — Герман, Катарина, Юрген, десятки других… Не будет меня, Юрген тоже вздохнет спокойно. Ведь из жалости подобрал. Как кошку бродячую с улицы, потому что сердце доброе, потому что решил спасти от одиночества и исчезновения. А я больная, неправильная, ядовитая — отравлю ему жизнь…

Я испугалась, обнаружив себя уже посреди улицы, а не в вагоне. Куда шла? Когда вышла? Где я?

Внутри меня разрывались векторы зова — бежать во все стороны одновременно. Болело, резало нитью, душу как будто с мясом пыталась вырвать сила, похожая на поток ветра. Не обычного, а того… который срывает воздушного змея в вечный полет.

А почему нет? Ведь сама мучаюсь! Оправдываю существование бессмысленными делами, когда на самом деле давно там, — где мои любимые и самые близкие. Эта мысль принесла облегчение.

Все отодвинулось от меня. Суета дня, задачи и загадки сбоев, физический голод. Отпустила обязанность притворяться и общаться, чтобы играть в нормальную жизнь среди нормальных людей. Даже вина показалась меньше и легче, едва представила себе, что сейчас, через минуту я все искуплю и уйду к тем, кто уже умер. Уже свободен.

— Рви…

В груди под ребрами полыхало солнце. Не горячее и греющее, а комок и лучи, вымораживающие и истончающие грань. Вокруг меня сдвинулись стеклянные стены, создав коридор шириной в спину, и сквозняк с такой силой продувал сердце, что сделалось хорошо. Как замерзают, засыпая, проваливаясь в блаженные сны, так и я почти счастливо распахнулась парусом и отдалась потоку. Шла, летела, не чувствовала ни дождя, ни столкновения с прохожими, ни собственных ног или рук.