Ксения Спынь – Дальний свет (страница 81)

Тьма подступала вокруг, начала сгущаться, наваливаться…

Я не хочу вот так, подумал он вдруг яростно, отчаянно, как давно ни о чём не думал. Пусть смерть, забвение, но я не хочу вот так: в темноте, в грузовом вагоне, среди этих бочек, где и обнаружат, может быть, только через неделю. За стенками, он слышал иногда, ходили и переговаривались люди. Можно к ним, туда, можно открыть дверь, просто поскрестись в неё погромче, услышат сами. Пусть лучше так, лучше они, чем здесь, пусть лучше…

Лежи, тварь, сказал он сам себе следом. Лежи и не шевелись. Не для того она тебя прикрывала.

Сволочь ты, Китти. Зачем надо было так делать.

96

За окном мирно растекалась чёрная гладь, только дальние огни вышек падали в неё и мерцали в отражении. Перестук дождя доходил чуть слышно, здесь же, в комнате, было светло и тихо. Приглушённо бормотал в углу телевизор. Последние новости с городского пруда: поскольку пищи в естественных условиях не хватает на всех, специально организованные машины круглосуточно курсируют от складов к пруду, чтобы обеспечить птиц необходимым кормом в достатке. (Кто-то там у них сочиняет неплохой сюр, машинально отметил Гречаев. Надо бы познакомиться при случае, пригодится). Из любых новостей он привык вычленять полезное, за что можно зацепиться и что использовать потом в поддержку или против, и теперь это происходило самой собой, помимо его воли.

Громко стукнуло. Он резко обернулся, но нет, за окном — никого.

Птица. Или вообще показалось.

— Папа, папа! Можно мы в войнушку?

На пороге стояли его одиннадцатилетняя дочь и сын помладше её, оба взбудораженные, с горящими глазами.

— Можно, только тихонько, — улыбнулся он. — Мама уже спать легла.

Они с шумом и визгом умчались в свою комнату — похоже, из всех слов услышав только «можно». Гречаев ухмыльнулся вслед им, вновь с тревогой обернулся к окну.

Нет, в городе всё спокойно, кому-то снова что-то причудилось. Вот и у него ведь тоже нервы пошаливают, хотя, казалось бы — что за повод… Будто кто-то стоял там, за этим окном, и ждал, когда он выглянет посмотреть.

Поддавшись, он быстро выглянул. Нет, ну разумеется, нет: разлив и дождь, больше ничего. Там и стоять-то негде, разве что под самым домом…

Гречаев поразмыслил было об этом, но тут уже самому стало смешно: он представил, как высовывается под ливнем из окна, чтоб получше увидеть площадку у подъезда. Так и кувыркнуться недолго по собственной глупости.

Разумеется, нет, разумеется, никому, только расстроенному воображению могло такое прийти в голову. Не каждый день всё-таки распоряжаешься убить кого-то — тем более, по сути, бывшего союзника. Пройдёт.

Он сел обратно в кресло, постарался вслушаться, что рассказывает телевизор. Но эффект чужого присутствия не исчез — наоборот, усугубился и стал почти жутким: будто она стояла прямо у него за спиной, хотя там только стенка, Гречаев знал это очень хорошо.

Ладно, хватит глупостей, отмахнулся он. Давайте о том, что по-настоящему важно.

Парня придётся убрать. Жалко, конечно, но всё зашло слишком далеко. И желательно сделать это до того, как поезд прибудет, то есть, до утра (выходит с большой вероятностью, что Феликс всё же там, а поменяться мобильниками — хорошая идея, но нет, не безупречная). Если они действительно поменялись: на оставшиеся от Шелетова инфо-обрывки теперь только и можно было рассчитывать.

Не выкажи Лаванда желания поговорить со своим родственником, ещё оставались бы варианты, но теперь точно нельзя по-иному. Шелетов исчез бесследно — в бега, что ли, ударился, чёрт из коробочки — но есть и без него кому доверить. (Зарубка на память, если ещё случится: никогда не связываться с этими «идейными революционерами». Вообще никогда — как бы ни были они полезны и какие бы связи в правительственном аппарате у них не образовались).

Он мимодумно отвернулся в сторону от телевизора и даже вздрогнул: на секунду в зеркале чётко показалась она. А, нет… Просто тень. Тень от шкафа легла неудачно.

Гречаев встал, подошёл к зеркалу, чтобы проверить. Обычное стекло, несколько пыльное. Отражает только комнату, как и должно.

Чёртов призрак. Что ж ты никак не упокоишься.

Он вспомнил все те народные предания, которым, бывает, веришь, но чаще нет. По ним по всем выходило, привидениями становятся те, кто скончался скверной смертью. Конечно, любая смерть — это скверно, но… по-разному, что ли. Большинство людей чувствует как-то подспудно, когда человек умер нехорошо, неправильно.

Вот так вот — непонятно, где, непонятно, как, у какого-то полустанка…

Ладно, сама виновата, сердито оборвал Гречаев. Знала, на что шла и куда полезла. Вот и получилось, как она добивалась. Стоит того, чтоб забивать себе этим голову, когда есть много куда более важных и ответственных дел?

— Миша? — в дверях комнаты стояла Ольга. С тревогой и непониманием она всматривалась в его лицо. — Что-то случилось?

— Ничего, всё хорошо, — он старательно изобразил улыбку. — Иди спи.

Она снова вышла. Машинально, думая о чём-то глупом и нелепом, Гречаев несколько раз провернул обручальное кольцо вокруг пальца, будто простенький бытовой амулет мог оградить от призраков. (Позаимствовал же он цифру из выгравированной внутри даты, что именовать себя в Ленте).

Всё Шелетов. Доложи нормально он, а не случайные люди, что всё сделано как надо, что не возникло ничего нештатного, что труп мёртв и погребён должным образом — может, и не одолевали бы теперь эти мысли. Тем более, он сам всегда говорил, что не нужно стесняться уничтожения опасных элементов.

На практике это почему-то оказалось сложнее, чем просто считать так.

Ничто не мешало теперь протянуть руку и остановить колесо — кроме маленького, неусыпного, копошащегося в ночи… С ней был мел, с ней было солнце в стёклах витражей, и вестник, чьи перья сплелись в её браслете, уже залетал погостить, но будто что-то она упустила и не могла снова найти. Далёкий полузабытый мотив, колокольчики — чики-чики — они вернулись, окликивали грустно, почти неслышно, и никак не давали заснуть.

Китти, как бы к ней не относиться, могла бы что-то рассказать ей, но разве кто-то расскажет ещё? Где взять теперь навязчивый перезвон, и почему это так важно?

Не смыкая глаз, Лаванда глядела в потёмки всю ночь напролёт.

97

В Ринордийск въехали на рассвете — Феликс даже не заметил, как, в какой момент это произошло. Только вдруг вверх взметнулись высоченные башни, ослепительно-белые на солнце, в яркой синеве реяли их флаги. Пока, он смотрел, задрав голову, поражённый этим зрелищем, за спиной раздался знакомый голос.

— Эй, Феликс, — кто-то хлопнул его по плечу. — И ты здесь?

Он повернулся.

— Петер!

Роткрафтов, живой и настоящий, стоял перед ним и смеялся. Феликс даже не удержался и обнял его (не тот момент, чтоб думать о приличиях).

— Но как ты… — пробормотал он. — Тут… Почему вообще так?

— Ну а что? — простодушно удивился Роткрафтов. — Мы тут все. Это же Вечный Ринордийск.

— Ах вот оно как…

Феликс прикинул было, что значит в таком случае, что он сам здесь, но Роткрафтов прервал его едва зародившуюся мысль.

— Надолго к нам сейчас? — спросил он.

— Сам не знаю, — Феликс потрясённо мотнул головой. — Я даже не пойму, как вообще здесь оказался… Как будто само собой.

— Это бывает, — кивнул Роткрафтов. — Хочешь — оставайся. Нет — так попозже.

Феликс вновь обернулся на башни, на светлые широкие улицы под ними, что уходили вдаль.

— А можно погулять тут немного?

— Да разумеется, — рассмеялся Роткрафтов. — Смотри, вон там, правее, варят лучший в мире кофе. А та-а-ам, подальше, Турхмановский парк и дэка. Я помню, ты питал к ним слабость, значит, узнаешь.

— Дэка всё такой же заброшенный? — поинтересовался Феликс.

— Что ты, новый и работающий, как всегда! — Роткрафтов окинул взглядом здания и проспекты. — Здесь у нас много интересного, если поискать. Присмотрись! Думаю, тебе понравится.

Он оказался прав. Улицы здесь сияли светом и блеском, линии просторно раздавалась во все стороны, и можно было вдыхать глубоко и свободно, словно жизнь прилила наконец в полную силу и звучала оркестром. Всё казалось знакомым и родственным, будто он бывал тут тысячу раз, будто здесь и был его дом, и как он позабыл только. Зато город не забыл — город ждал его и встречал радостным всплеском. По проспектам гуляли люди в нарядной одежде, и было даже сложно сказать, из каких эпох они пришли сюда. Некоторых Феликс узнал, некоторых — как будто нет… впрочем, почему, конечно же, да — здесь все были давними хорошими друзьями. Под руку шествовали парочки, некоторые прогуливались с собаками, иные собирались в компании или, как и Феликс, шли в одиночку, улыбались и приветствовали друг друга. Откуда-то лилась чудная музыка и возносила в воздух те нотки радости, что бывают только в краткие миги абсолютного счастья.

Улица вывела к причалу и набережной. Здесь тоже ходили люди, справа же струила воды река. Волны перетекали игриво и лениво, нежились на солнце, глубь же иногда давала зеленоватый и бирюзовый отблеск. Мосты над рекой вели себя странно: они будто бы жили собственной жизнью, разворачиваясь по своему хотению то одним краем, то другим, а то и вовсе отворачивались вглубь вод и перелетали гигантскими вертушками к совсем другому месту на берегу. Феликс шёл почти впритык к реке, внимательно на них глядя: его даже загипнотизировало немного их кружение. Внезапно ещё один мост развернулся над водой, как это делает стрелка подъёмного крана, и упёрся в набережную ровно перед Феликсом. На перилах сидела Китти в летнем белом платье, как у тех дамочек с коробки для мела. На плечо она изящно откинула зонтик от солнца.