Ксения Скворцова – Незваная (страница 14)

Краем глаза Мстислава заглянула в клетку. Волк по-прежнему лежал в углу и не двигался. У Мстиши сжалось сердце. Медлить дольше было непозволительно. Улучив миг, пока Незвана ушла развешивать стирку, княжна юркнула в хлев. Последнее, чего она хотела, это чтобы кто-то увидел её позор — иначе расставание с волосами Мстислава назвать не могла.

Забравшись по лестнице на сенник, княжна дрожащими руками размотала убрус и сняла повойник. Тряхнув головой, Мстиша выпустила на свободу уложенные венцом косы и торопливо расплела одну из них. Казалось, что стоит чуть промедлить, и с таким трудом собранная решимость рассыплется. Вынув из ножен клинок, Мстислава осторожно отделила прядь в палец толщиной и, глубоко вздохнув, махнула лезвием рядом с ухом.

Волосы послушно упали в подставленную руку, и из глаз Мстиши брызнули слёзы. Начало было положено, и она знала, что отныне дороги назад нет. Помалу или все сразу, но волосы будут срезаны.

Княжна уронила лицо в ладони и беззвучно, чтобы никто не услышал, разрыдалась. Но нельзя было позволять себе раскисать. Если Мстиславе заблагорассудится, она поплачет на обратном пути в Зазимье. На плече у мужа.

Мстиша подняла голову и, шмыгнув носом, быстро вытерла слёзы. Торопливо смотав прядь, она спрятала её за пазуху. Убрав косы под повойник, княжна заспешила в избу. Схватив новое веретено, Мстислава судорожно достала волосы и начала прясть их. От долгой работы на морозе ещё толком не зажившие пальцы подрагивали и не слушались, и веретено несколько раз выпадало из рук, но княжна приноровилась, и в скором времени у неё на коленях лежала светлая, чуть пушащаяся нитка. В горле встал ком, но снова дать волю слезам Мстише не позволила открывшаяся дверь. Княжна ожидала увидеть Незвану, но вместо неё на пороге возникла другая девушка — куда более миловидная, румяная от мороза и испуганная. Озираясь, она несмело вошла внутрь.

— Проходи-проходи, милая, — послышался позади незнакомки голос колдуна, и хотя он говорил ласковые слова, Мстиша заметила на лице Шуляка, вошедшего следом, снисходительность и презрение.

Волхв провёл гостью в избу и усадил за стол. Встретившись взглядом с удивлённо взиравшей на неё княжной, девушка вспыхнула, покраснев ещё сильнее, и потупила взор.

— Садись, милая, не робей, — продолжал ворковать Шуляк, и Мстислава нахмурилась. Его приторность была уж слишком далека от обычно обращённых к ней яда и издёвки. — Ну, сказывай.

Девушка опасливо покосилась в Мстишину сторону, но старик только отмахнулся:

— Не пугайся, работницу взял, глуха и нема.

Мстислава от возмущения и вправду едва не потеряла дар речи, но сочла за лучшее промолчать и, спрятав нить из волос, взялась за оставшийся лён.

Пришлая девушка опустила глаза. Покусывая губу и неловко теребя рукавицу, она с обидой проговорила:

— Меня Чеверко знать не хочет, на Жданку заглядываться стал!

— Ну и пусть себе за ней бегает, петух ощипанный, — грубовато хмыкнул Шуляк. Кажется, его начала утомлять необходимость делать участливый вид.

— Помоги, дедушко, — едва не плача попросила девушка. — Молва ходит, есть у тебя травка заветная.

— Может, и есть, — усмехнулся волхв. — Да только надо ли оно тебе? Мало ли на свете парней пригожих? На Чеверке-дураке свет клином, поди, не сошёлся?

Но девушка упрямо поджала губы и сложила руки на груди:

— Помоги, дедушко.

Шуляк криво усмехнулся.

— Ну а о цене моей молву тоже, небось, слышала?

Прежде чем ответить, гостья сглотнула. Мстислава, всё это время не перестававшая прясть и внимательно прислушиваться к тихим голосам, с живостью представила, как у девушки, должно быть, пересохло во рту.

— Слышала лишь, что дорого берёшь, — выговорила незнакомка, — а точную плату не ведаю. Но серебро у меня найдётся, — поспешно прибавила она и торопливо полезла за пазуху за мешочком, в котором что-то тихонько звякнуло. Должно быть, пара колец да лунница, мысленно фыркнула княжна, сама не зная, что больше испытывала к этой дурёхе — презрения или сочувствия.

— Из серебра каши не сваришь, — раздался знакомый ответ, и у Мстиславы кольнуло сердце. Не была ли она сама такой же дурёхой? — Дорого беру, то верно, а не ведаешь, потому что у всякого своя цена. Слышал я, дядька твой на боярский двор стольником подвизался?

Девушка изумлённо приподняла брови и кивнула.

— Ну так надо будет у дядьки твоего услугу попросить, ненакладную, пустяковую.

— Услугу? Что ты, что ты! — замахала на него руками девушка, подскакивая с места. — Злодейство хочешь меня заставить на душу взять!

Шуляк вдруг хрипло рассмеялся.

— А Чеверко присушить, по-твоему, не злодейство?

— То ведь не душегубство, — возразила гостья, впрочем, не очень уверенно.

— Так разве я о душегубстве прошу? У боярина сын есть младший, ладный молодец растёт, завидный жених. Так вот рушник мне надобен будет, которым он утрётся, только и всего, — невинно возразил Шуляк, но лицо его сделалось хищным, точно ему наконец наскучила личина благочестивого старца.

В глазах девушки возникло сомнение.

— Только и всего? — с недоверием переспросила она.

— Только и всего, — кивнул волхв, улыбаясь, как сытый кот.

— Мягко стелешь, дедушко, да кочковато спать, — покачала головой девушка, но после недолгого колебания сдалась и обречённо согласилась: — Хорошо, раздобуду, о чём ты просишь.

— Вот и добро, — не скрывая удовольствия от, кажется, удачно свершавшейся сделки, потёр сухие руки колдун. — Принеси рушник, а я покамест зелье приготовлю. Да как на сорочке у тебя будет, ты ту кровь в скляницу собери да с собою возьми, поняла? Ну, а теперь ступай. Да с рушником смотри, шутить не пробуй. Я обман мигом прознаю. Ну, ступай, ступай, — легонько подтолкнул он засобиравшуюся девку в выходу.

Наверное, все чувства были написаны на лице княжны, потому что, вернувшись в дом, старик, проходя мимо Мстиши, не удержался от ехидного, вызывающего взгляда. Мстислава лишь покачала головой.

Колдун засмеялся, обнажив крепкие зубы:

— Иди лучше муженька покорми. Он, поди, уже все мослы сгрыз.

7. Пастуший сын.

Дни незаметно потянулись один за другим. Мстислава мучительно привыкала к странному чужому укладу, скрепя сердце подчиняясь вздорным и оскорбительным приказам колдуна и его приспешницы. От Мстишиных изнеженных, непривычных к грубому труду рук было мало пользы, ведь она не умела ни подоить коровы, ни растопить печи, ни лучины нащепать. Она пролила немало злых слёз, выгребая навоз, вычищая закопчённый нагаром ворох, отскребая немытый годами стол и с отчаянием глядя, как безобразно распухают, шершавея и покрываясь царапинами, её нежные белые пальцы, как ломаются и чернеют от въевшейся грязи когда-то перламутровые ногти. Искать смысл в прихоти Шуляка княжна давно перестала. Должно быть, он сводился лишь к тому, чтобы унизить её. Как когда-то колдун истязал Ратмира, так теперь он решил не упустить возможности извести его жену.

Слава Великой Пряхе, вместо семи лет княжну ждали считанные дни. В крайнем случае — седмицы. Так или иначе, Мстиша знала, что в скором времени грядёт освобождение, и оно делалось тем ближе, чем толще становилось каждое новое веретено. В сумке, которую Мстиша хранила под лавкой, уже лежало пять готовых простеней, а к странной лёгкости головы она привыкла гораздо быстрее, чем ожидала.

Мстислава не плакала, когда срезала косу. Сначала она думала расставаться с волосами постепенно, по пряди за раз, но это оказалось лишь пыткой, растянутой во времени. Толстая коса долго не хотела поддаваться, и Мстише пришлось попотеть, прежде чем криво, кое-как откромсать её по частям. Но когда она тяжело упала ей на колени, словно великанская змея из страшной няниной побасенки, осознание случившегося затопило Мстишу. Ощупав на голове обкорнанные концы, княжна разразилась безутешными рыданиями. Перед ней лежали её жизнь и красота, загубленные собственными руками.

Оставшиеся на голове волосы оказались такими куцыми, что норовили вылезти из-под убруса, и больше всего Мстислава боялась, что Незвана заметит её позор. Ведь теперь даже крысиный хвостик девки представлялся княжне великой ценностью, за которую она многое бы отдала.

Они слышали заунывный вой из клетки почти каждую ночь, и всякий раз, выходя во двор, Мстиша видела чёрную тень, напоминавшую о том, что она сделала с собственным мужем. Княжна упросила волхва посмотреть рану волка, на что тот сначала с извечной усмешкой ответил, что пользует людей, а не скотину. Пока Шуляк накладывал на лапу глухо порыкивающего волка мазь, Мстислава затаив дыхание следила за ним из-за железных прутьев. После той, первой неудачи она не пыталась воззвать к Ратмиру и ограничивалась тем, что каждый день сама кормила волка, по-прежнему держась от него на расстоянии. Княжна добавляла к тому, что выделял ему колдун, то скудное мясо, что ей удавалось выловить в своей доле. По крайней мере Мстиша больше не допускала, чтобы Незвана швыряла ему кости, как шелудивому псу.

Впрочем, Мстиславе больше не нужно было присутствие волка, чтобы поторапливаться — вполне хватало того, как с ней обращались колдун и его девчонка.

И чем бойчее продвигалась Мстишина работа, тем, казалось, сильнее лютовали её мучители. Княжне редко когда выпадала вольность проснуться самой — чаще всего её расталкивала Незвана, сразу же нагружая делами, словно Мстислава была её рабыней. И хотя княжне уже было привычно ходить за скотиной, впотьмах прясть грубую пряжу или собирать хворост на пронизывающем ветру, почти всё получалось у неё из рук вон плохо, за что девка не упускала случая высказать. Мстиша не оставалась в долгу и огрызалась, на чаще всего она настолько уставала, что равнодушно пропускала брань мимо ушей. Поначалу княжна подолгу представляла, как бы вывела проклятущую ведьму во двор детинца, раздела бы до исподницы и прилюдно, с оттягом выпорола бы, но через какое-то время даже эти мысли перестали приносить облегчение. Кажется, от жизни в колдовской избушке черствели и коржавели не только её руки и тело, но заодно и сердце. Единственное, о чём Мстислава могла думать, это о том, как к концу дня, выполнив бесконечный воз уроков, усядется за прялку. Часто это происходило далеко за полночь, когда и волхв, и девка уже укладывались. Мстиша научилась ценить даже то, что они хотя бы не заставляли её гасить лучину.