Ксения Шелкова – Вилла Гутенбрунн (страница 9)

* * *

Ах, как изменился их класс за последние дни! Если бы Сонечке Опочининой ещё недавно сказали, что она будет проводить почти всё время за книгой, как Диана Алерциани, она ни за что не поверила бы! А всё этот новый инспектор! Соня сама не заметила, как начала торопиться на занятия, которые вёл он сам либо новые учителя: всё его протеже, взятые им из различных лицеев и курсов. Ей впервые было интересно, хотелось узнавать новое, она стыдилась отлынивать от занятий и не учить уроков. Ей стало жаль терять время на склоки, да и не ей одной; редко-редко в дортуаре старшего класса вспыхивали теперь ссоры и скандалы, даже «отчаянная» Ариша Зотова притихла. И всё, казалось, идёт совсем хорошо, если бы не одно обстоятельство.

Вчера они с Машей Карнович вышли из класса после урока русской литературы и словесности и наткнулись на Ладыженского, который беседовал с новым учителем литературы.

— Ну что, mademoiselles, довольны вы своим новым преподавателем? Хорошо ли он ведёт урок, интересно ли? Ну, говорите же, не конфузьтесь! — шутливо подбодрил Ладыженский барышень, которые смутились от такого прямого вопроса. — Здесь нет никакого бесчестия, говорите прямо при нём.

Соня и Маша отвесили реверансы и поблагодарили инспектора за заботу, заявив, что всё прекрасно; лишь сами они чувствуют, что иногда неверно трактуют прочитанное.

— О, понимаю! — воскликнул Ладыженский. — Но не горюйте, всё образуется. Мадемуазель, — обратился он к Диане, — извольте-ка с нынешнего же дня взять своих подруг под покровительство. Будете в моё отсутствие разъяснять им всё, что непонятно. Назначаю вас, так сказать, ma collègue.

Диана улыбнулась и сделала реверанс. Рядом с ней остановилась мадам фон Пален.

— Сергей Павлович, уж вы княжну не в учительницы ли назначили? Велико ли жалованье будет? — воскликнула она с добродушным смехом.

Ладыженский в тон ей ответил шуткою. Однако воспитанницы лучше знали свою maman: как бы она даже это невинное назначение не восприняла посягательством на свою власть.

— Однако, — продолжала инспектриса, — до сих пор воспитанницы имели полную свободу обращаться ко мне или к классным дамам, если бы имели затруднения. За что же вы нас хотите от службы отстранить?

Ладыженский принялся объяснять, что имел в виду лишь маленькие полномочия лучшей ученицы помогать более несведущим в литературе или языках, — ибо к подруге девицы обратятся скорее и с меньшим стеснением. А скоро они и сами привыкнут заниматься сообща и подтягивать друг друга в недостающих знаниях, чем смогут сберечь время для других уроков.

Мадам фон Пален мило усмехнулась и, сощурившись, перевела взгляд на девиц, затем на Ладыженского.

— Ах, да вы настоящий стратег и тактик педагогики! — пропела она, отчего инспектор совсем расцвёл.

Уже оказавшись в безопасности дортуара, воспитанницы, как по уговору, уселись втроём на Машину постель, стоявшую в самом углу.

— Наивный он, — произнесла Соня. — Думает, мадам не злится, что он такую власть в институте забрал, учителей своих привёл, порядки всё новые, воспитанницы ему в рот смотрят. Как бы она ему мстить не начала.

— Что ты, Сонюшка! — испуганно прошептала Маша. — Его ведь сама императрица поставила… Что мадам против него сделает?

— Уж найдёт, коли нужно будет. Вот если бы он понял, что она не такова, как кажется…

— Хоть и поймёт, по-другому не станет, — уверенно сказала Диана. — Он весь в книгах, в науке да в реформах; тут надобно похитрее с мадам быть, да он не сможет.

1) Книги детской писательницы А. П. Зонтаг, такие, как «Священная история для детей», отличались сентиментальностью и религиозным морализированием.

2) Пренебрежительное прозвище воспитанниц самого младшего, «кофейного» класса. Названия классов определялись по цвету платья: — младший — кофейный, далее — синий, голубой, белый.

3) «Красное и чёрное»

* * *

Из рабочего дневника С. П. Ладыженского:

Кажется, всё идёт неплохо. Я добился наконец, чтобы открыли класс естественной истории; уже закуплены материалы и книги. Ещё я добавлю собственноручно собранную мною коллекцию минералов и мой обширный гербарий. Девицы полны любопытства и не могут дождаться начала занятий по естествознанию: многие уж просто ходят за мной по пятам.

Однако, к большому сожалению, мои дружеские отношения с мадам фон Пален, не то что испортились — но стали будто холоднее и официознее, и я не могу уяснить, в чём дело. Нет, мадам не критикует мои реформы, наоборот — искренне поддерживает воспитанниц в их стремлении учиться по-новому. Но наши с ней улыбки, смех, дружеские доверительные беседы почти уже сошли на нет. И ещё, я был уверен, что мадам обожает своих воспитанниц, и это взаимно: однако ж не могу не отметить, как омрачаются их счастливые лица, как девицы конфузятся и замолкают, стоит ей лишь появиться на каком-либо из моих уроков. Как будто они стесняются и не хотят показать мадам фон Пален, как радостно и приятно нам работается вместе! Не понимаю, в чём дело; уж не обидел ли я чем мадам? Мне решительно не в чем себя упрекнуть, любое моё начинание никогда не было отвергнуто ею.

* * *

Одним днём Соня немного задержалась в классе живописи: ей хотелось скорее закончить пейзаж. Но почти сразу в дверях появилась Лида Шиловская, делавшая ей отчаянные знаки. Соня отвесила реверанс учительнице и обещала закончить позже. Лида же схватила её за руку и едва ли не силой потянула за собой.

Когда они вошли в пустой дортуар, Соня обнаружила там Машеньку, ничком лежавшую на постели. Маша не плакала вслух, но спина и плечи её вздрагивали, и руки были холодны как лёд.

— Что такое? Захворала? — спросила Соня. Она попыталась заглянуть Маше в лицо, но та, сопротивляясь, ещё сильнее уткнулась в жёсткую подушку.

— Тётка берёт её из института, — печально ответила Лида. — Насовсем. Отправляет в болотную глушь, кажется, на хутор какой-то… Нянька утром прибегала навестить, вот рассказала.

Соня слушала, оцепенев. Печальную историю Маши Карнович знали все её подруги. У Маши умерли родители, из всей родни осталась лишь тётка: особа скупая, жесткая и эгоистичная. Её красавец-муж был на несколько лет моложе, и за него тётка могла благодарить гораздо более свои деньги, нежели привлекательность. Когда осиротела Маша, пришлось взять её в дом — с этой минуты тётка больше всего озаботилась как можно скорее убрать долой с глаз юную прелестную племянницу. Машу устроили в Смольный; все годы её никто не навещал, не приносил гостинцев, лишь старая нянюшка тайком от хозяйки приходила иногда к воспитаннице.

И вот сегодня утром няня, плача и причитая над Машей, поведала, что имение, доставшееся Маше от родителей, по словам тёти, разорено и продано с молотка. Так как Машенька была не казённой, а своекоштной воспитанницей Смольного, тётка отказалась платить за неё впредь, заявив, что это — пустое баловство. Маше со дня на день надлежит выйти из института. Брать обнищавшую родственницу к себе в дом тётка более не желает, поэтому Маша отправится на крошечный отдалённый хутор, принадлежавший её покойному деду. Хутор этот затерялся где-то под Архангельском, среди болот и лесов, и состоит из нескольких изб, сенных сараев да хлевов. Что за жизнь ожидает там Машу в лесной глуши, среди грубого крестьянского люда — Бог весть…

— Подожди, — Соня беспомощно тронула Машу за плечо. — Да разве она может тебя вот так?.. А что твоё имение, неужто ничего не осталось? Да погоди же…

— Велено уж вещи укладывать, — проговорила Лида. — Мадам нынче от Машиной тётки письмо получила, что та отправляет её.

— Подождите, — в Сониной голове всё не укладывалась эта весть. — Да ведь пропадёт она там, в глуши! Надо как-то придумать, обсудить…

Однако, глядя на совершенно убитых подруг, она поняла, что обсудить ничего не получится. Ах, кабы Диана была рядом! Но у княжны Алерциани ещё вчера сделалась лихорадка, и её отправили вниз, в институтский лазарет. Кто же остаётся?

Соня подумала об мадам фон Пален: они с Машиной тётей были давние знакомые, да ещё, благодаря тёткиному мужу, приходились друг другу дальней роднёй. Правда, Маша Карнович не была у мадам в любимицах, но Сонечке казалось, что инспектриса искренне поддержала их желание продолжать учиться, стать умными образованными женщинами. Пожалуй, она вмешается, чем-то поможет. Соня кинулась к дверям покоев инспектрисы, громко постучала, и услышав: «Entrez!», вбежала в комнату. Мадам фон Пален, как всегда прямая и строгая, сидела за столом и что-то писала. Не умея скрыть волнения и страха, Соня едва не упала перед ней на колени.

— Maman! O, maman! — воскликнула она. — Сжальтесь над Машенькой, пощадите её, умоляю!

Когда мадам фон Пален выслушала до конца, она долго молчала и барабанила ухоженными пальчиками по столу, затем отложила бумаги и встала.

— Увы, дитя моё. Я понимаю, как ты радеешь за подругу, но помочь не смогу. Я и правда хорошо знакома с тётушкой Марии; мы с ней были даже и дружны, однако последние годы общаемся холодно. Не знаю, за что она меня невзлюбила, но вступись я сейчас, так ещё хуже станет: она из одного только упрямства на своём настоит. Она особа характерная, уж мне ли не знать.

Сонины глаза застилали слёзы. Пропала Маша, совсем пропала! Мадам же, казалось, размышляла о чём-то. Испытующе взглянув Соне в глаза, она произнесла: