Ксения Шелкова – Вилла Гутенбрунн (страница 33)
* * *
Павлуша плохо помнил, как Н. в сопровождении двух своих знакомцев вышел во двор; как подъехала коляска, в которую уселся он, Павел, с одним из секундантов — и их куда-то повезли… Как вслед карете раздавался шум, вопли; будто знакомый голос что-то кричал, но что именно — он не смог разобрать.
Они очутились в парке, безлюдном в этот час. Завывал ветер, под ногами хлюпал тающий снег. По сторонам аллеи горели масляные фонари, их неверный свет плясал и мешался с тенью. Кто-то что-то говорил о примирении, благоразумии; Павел не слушал и ждал только, когда они перестанут говорить.
«К бою!» — услышал Павлуша будто сквозь сон. Он выхватил шпагу; она показалась ему тяжелее обычного, точно была каменной, а не стальной…
* * *
Наконец-то, наконец настоящий бой! Внутри неё все дрожало и стонало в ожидании. Молодой хозяин, этот пылкий наивный мальчишка бросил вызов её прежнему, настоящему хозяину. Вот сейчас случится то, чего она ждала два года. Она наконец-то вернётся к тому, по чьему приказу её выковали и поставили клеймо.
Тогда, два года назад, произошла эта глупая дуэль. Её хозяин, господин Н., играл в карты с К. — храбрым и сильным, но вздорным человеком. Ссора вспыхнула по глупости: К. обвинил её хозяина в мошенничестве… Разумеется, Н. никому такого бы не спустил — он немедленно бросил вызов. Господин К. же, щеголяя своим мастерством фехтовальщика, поставил условие: если только он, К., сумеет не позже пяти выпадов выбить из рук противника шпагу — отныне он будет ею владеть. Оба были слегка пьяны от шампанского, однако К. бахвалился не зря: Н. сумел поранить ему правую руку у локтя, но К. с помощью ловкого финта легко обезоружил Н. — шпага отлетела на десять шагов. Господин Н. побледнел от огорчения, но возражать не мог. Легко раненый К. забрал шпагу себе, вскочил на коня и пустил его с места в галоп, желая победоносно промчаться мимо невредимого, но поверженного врага. И надо же было такому случиться: его английский жеребец поскользнулся на оледеневшей дороге и рухнул. Ноги господина К., оказались погребены под тяжестью конской туши — его секунданты вместе с верным Прокофием бросились на помощь. Господин Н., мгновение помедлив, присоединился к ним. Общими усилиями К. освободили: он был бледен, сжимал зубы и тряс головой.
— Спину больно, — ответил он на тревожные расспросы друзей. — Ног не чувствую…
Друг господина К., не дожидаясь, пока раздобудут карету, посадил К. на лошадь и помчал к дому в сопровождении Прокофия. Больше господин К. и господин Н. не виделись.
И сейчас все её стальное существо торжествовало! Сын господина К., её новый хозяин поклялся покарать предателя за беспомощность своего отца — поклялся на собственной крови, не зная о том, что виноваты отцовская лихость и бахвальство, противник же, напротив, старался помочь!
И на протяжении поединка, когда сталкивались клинки и с них дождем летели искры, она ждала — ждала справедливой крови, ждала, что руки настоящего хозяина скоро коснутся её… Она сражалась против новой рапиры хозяина, но знала: это ненадолго.
Сын господина К. сегодня должен был умереть.
* * *
Павел Алексеевич тщился продержаться хотя бы немного: он точно не был равным противнику — однако ему претила мысль о том, что тот захочет его пощадить.
Рука немела, он видел, как шпага Н. описывает сверкающие зигзаги вокруг его груди. Павлуша перестал нападать и старался теперь лишь защищаться, дабы сберечь немного сил, — сам не зная, для чего.
Сбоку от них раздался какой-то шум; но Павлу Алексеевичу было не до того… Шпага была тяжелой, норовила выскользнуть из руки, ноги деревенели, с каждым выпадом подниматься становилось всё сложнее…
— Стой! Не замайте его! Ах, барин, барин! — прокричал знакомый голос совсем рядом, и верный старый Прокофий бросился между Павлушей и противником… Тот вздрогнул, но не успел отвести руку — его клинок вонзился Прокофию в грудь…
* * *
— Ох, благодарствуйте, ваша милость, — говорил Прокофий господину Н., пока тот быстро и умело перевязывал его. — И прощения просим, ежели что не так… Да вот я виноват, не доглядел за барином молодым. Что бы мне, дурню старому, догадаться, что у него на уме было…
— Ничего, старик, не казнись. И рана, слава Богу, не опасна, и барин твой цел, — грубовато, но участливо отвечал ему Н.
Павлуша сидел на рыхлом снегу, тупо глядя прямо перед собой; после поединка он был в каком-то оцепенении. Даже когда один из секундантов подошёл осведомиться, не ранен ли он случаем, — Павлуша лишь безучастно покачал головою.
— Вы уж простите барина-то молодого, ваша милость, — говорил тем временем Прокофий. — Батюшка-то ихний про тот случай дома ничего не сказывали. Чай, совестно им было правду говорить — так, чтобы сынок не узнал, что дуэль честная была, а они сами с коня упали, лихостью своею хвастались. Вот Павел Алексеич и вбили в свою головушку… — дальше старик перешёл на шепот.
Павел не слушал их, он следил за синицею, прыгавшей с ветки на ветку. Что теперь будет с его честью, его мечтою прийти к папеньке и сказать: «Я отомстил за вас»? Из-за него чуть не погиб верный слуга; дуэль же кончилась ничем.
— Господин К.! — послышался голос Н. Он подошёл, глядя на него с необъяснимой приветливостью. — Надеюсь, сударь, вы не держите на меня зла, — и вашему почтенному батюшке я желаю скорейшего исцеления.
Павел вяло поклонился.
— Возьмите, сударь, вашу шпагу, — произнес он. — Это прекрасный клинок, но я его недостоин.
Н. покачал головой.
— Я буду признателен, если вы оставите её себе на память, — он протянул Павлуше руку. — Вы храбрый и честный юноша, я бы гордился таким сыном. А теперь помогите вашему Прокофию сесть на коня, да везите поосторожнее. А по дороге попросите его рассказать вам кое-что занимательное. И тогда, возможно, наша следующая встреча выйдет более дружеской.
Господин Н. подмигнул Прокофию и помог Павлу Алексеевичу подсадить его на лошадь.
***
1) Превосходно, синьор Паоло! Продолжаем! Держите шпагу мягко, но крепко…
2) Прекрасно, синьор!
3) Повторите ещё раз, синьор!..Браво!
Денька и Лепёш
Он был небольшой — величиной с детскую ладонь, а ещё зелёный и смешной. Его сделали из воздушного шарика, украшенного белыми рожицами. Этот шарик наполнили водой и крахмалом, к тому же Ден собственноручно разрисовал его смайликами. Получилась игрушка, которую было очень приятно держать и мять в руках. Из-за того, что она был очень мягкой, Ден называл её Лепёшкой или Лепёшем.
Сначала Ден просто играл с ним. Потом ему захотелось покидать Лепёша на пол, как мячик. А вскоре Ден совсем разошёлся — как и многие пятилетние дети, если их не останавливают — и принялся пинать Лепёша ногами, гонять его по полу, потом попытался наступить на него…
— Денька, не обижай Лепёшку, — попросила мама. — Он же резиновый. Ты его раздавишь, он может лопнуть.
— Не может, — возразил Ден. — И вообще, ему нравится, когда его пинают и бросают.
— Почему ты так думаешь? Это никому не нравится, — сказала мама.
— Я его спрашивал, и он мне сказал, что ему нравится! — заявил Ден. — И вообще, это же я сам его сделал. Мне лучше знать, что ему нравится, а что нет.
Вообще-то Ден вовсе не был злым или жестоким мальчиком, скорее, наоборот: ему не нравилось никого обижать, и он хотел бы, чтобы всем было хорошо. Но иногда, в такие вот моменты, когда взрослые просили его перестать что-то делать, на него находил непонятный приступ упрямства. И только поэтому Ден начинал возражать.
Он снова стал бросать Лепёша об пол изо всех сил.
— Перестань, пожалуйста, — мама говорила уже строго. — Ты же сам расстроишься, если Лепёш сломается, зачем ты это делаешь?
— Хочу, и всё! — отрезал Ден. — И вообще, я тебе сказал, что ему это нравится.
Мама ещё несколько раз повторила свою просьбу — однако Ден продолжал упрямиться. Разумеется, мама знала, что её Ден — добрый, ласковый мальчик; что стоит ей только сесть рядом с ним, обнять, мягко и спокойно поговорить — и он, конечно, послушается, как это обычно случалось. Ден всегда был внимателен к ней и не хотел огорчать. Но, увы — мама хоть и была давно уже взрослой, в ней порой тоже просыпалась упрямая маленькая девочка, которая обязательно стояла на своём. Вот, например, она с детства ненавидела, когда кто-то бьёт и обижает слабого, неважно — будь то животное, другой ребёнок или игрушка; и, вместо того чтобы поговорить с обидчиком или позвать взрослых, она сама бросалась в драку. Потом её, разумеется, бранили и стыдили за такое поведение, ей говорили, что хорошие девочки не дерутся. Но это чувство было сильнее рассудка, и даже повзрослев, она не всегда могла с собой справиться. Сейчас мама видела, что её мальчик выступает в роли обидчика, мучает беззащитную игрушку — и ею овладел гнев, хотя в душе она прекрасно понимала, что должна быть мудрее.
— Ден, сейчас же прекрати! — воскликнула мама. — Прекрати, иначе я не расскажу тебе сказку на ночь, не помогу раздеться и не поцелую! Будешь укладываться сам, как хочешь, раз ты так себя ведёшь.
У Дена задрожали губы, но он не собирался уступать.
— Почему не уложишь?
— Не люблю злых детей! — ответила мама. — Если ребёнок злой, я не хочу с ним иметь никакого дела!
— Я не злой… — попытался возразить Ден. — Лепёш мне сказал, что он похож на мячик, и поэтому ему нравится, что его кидают и пинают!