Ксения Шелкова – Вилла Гутенбрунн (страница 30)
«Ах, как же я испугалась!» — написала Дорофея в блокноте.
Они уселись на мокрые холодные камни. Дождь ещё не разошёлся, но волны захлёстывали их жалкое убежище, и Филиппа трясло от холода.
— Всё будет хорошо, дорогая, — прошептал он, сдерживая совсем неромантичное клацанье зубов. — Не бойтесь ничего. Шторм скоро закончится, и мы…
Он подумал, уместно ли будет обнять её ещё раз… Им так холодно. Словно отвечая на его мысли, Дорофея встряхнула свой платок, дабы закутаться поплотнее; порыв ветра грубо рванул платок у неё из рук и швырнул вниз, на острые камни, выступающие из воды. Не колеблясь ни секунды, Филипп спрыгнул следом — но приземлился неудачно, пошатнулся, упал — лоб и висок пронзило ужасной болью так, что в глазах потемнело. Филипп протянул руку и всё-таки подхватил платок. Он хотел встать, но видел вокруг себя лишь неистово пляшущие камни и не понимал, где верх, где низ. Филипп прикрыл глаза, чтобы переждать эту свистопляску; кто-то приподнял его голову, ощупал бережно и нежно. Дорофея стояла рядом с ним; она помогла ему приподняться на колени и отползти подальше от воды. Сознание Филиппа мутилось; он сознавал лишь, что Дорофея, кажется, перевязала его голову своим платком. Он чувствовал её руки, как она прижимает его к себе, стараясь согреть, гладит его мокрые волосы. Над ними грохотал гром, рядом шумело и волновалось море, чёрные тучи заволокли небо до самого горизонта…
* * *
Когда Филипп открыл глаза, то первым увидел того, кого никак не ожидал видеть здесь, — собственного отца. Он сидел у постели Филиппа, как всегда подтянутый, выбритый, безупречно одетый, и читал газету.
— Батюшка… — робко произнёс Филипп по-французски.
— Ага, очнулся! Отлично. Сейчас же велю позвать доктора, чтобы тебя немедленно выслушали. Ну, братец мой, и натворил же ты дел! Мадам Прилучина и барышни едва не умерли от ужаса, когда началась буря, а ты исчез. Тебя разыскивали всюду, слуги прочёсывали берег, пока не обнаружили тебя в бухте, в обществе, э-э-э, некоей особы, — и ты был в весьма плохом состоянии. Должен признаться, Филипп, ты вёл себя очень легкомысленно… А, вот и доктор!
Доктор, знакомый Прилучиных, осмотрел Филиппа и объявил, что скоро он пойдёт на поправку: удар головой оказался не так силён, да и жар уже спадал. Филиппу предписали полный покой, тем более что отец намеревался увезти его домой, в Петербург, лишь только будет возможно. Услышав это, Филипп затаил дыхание, дабы не выдать своих чувств. Он хорошо знал отца: тот не имел времени на беседы с сыном по душам, не интересовался его увлечениями, вкусами, мечтами. Господин де Креспен был из тех родителей, которые пеклись, чтобы отпрыск был сыт, одет, здоров, не пренебрегал уроками и не выходил из рамок приличий — а всё сверх этого почиталось излишним. Поэтому сейчас Филипп надеялся, что батюшка, как всегда, убедится, что с сыном всё в порядке, да и уедет заниматься своими делами.
— Да, вот ещё что, — внезапно произнёс отец, когда они остались наедине. — Не хотелось бы тебя упрекать, Филипп, но последнее время ты, разумный образованный юноша, ведёшь себя, как… э-э-э… Словом, напрасно я тебя сюда отправил. По-видимому, изысканному обществу здешних почтенных семейств ты предпочёл какую-то особу… непонятного поведения. И, хотя я отношусь с пониманием к юношеской горячности и увлечённости, так сказать… Это, знаешь ли, бывает — красота, природа, воздух, романтика, голова идет кругом, но! Особе этой ты уделял слишком много внимания, что, несомненно, задевало хозяек дома. Это уж с твоей стороны просто неприлично, Филипп!
— Кто распускает обо мне эти сплетни? — проговорил Филипп сквозь сжатые зубы и взглянул на отца в упор. Тот на мгновение смутился.
— Не всё ли равно, кто? Мадемуазель Софи, будучи весьма уязвленной твоим пренебрежением, однажды случайно, как она мне сказала, отправилась гулять в одиночестве и забрела в некую бухту, где и увидела тебя с неизвестной особой. Ну, а потом она рассказала всё матушке и сестре. Ты ведь их гость, они беспокоились о тебе! Мадемуазель Софи велела их лакею, так сказать, приглядывать иногда за тобой, ведь случись что, они чувствовали бы себя ужасно…
Если кто и чувствовал себя ужасно, так это Филипп: он не мог отделаться от мысли, что их встречи с Дорофеей, такие чистые и радостные, стали предметом сплетен и насмешек всего семейства Прилучиных и их прислуги.
— Не имею понятия, кто такова эта твоя особа, — продолжал отец, — но, несомненно, девушка пусть даже невысокого происхождения, но приличного поведения не станет проводить целые дни наедине с молодым человеком, прогуливаться с ним, просиживать часами на берегу и разъезжать по заливу на лодке! И не будь ты столь юн и неопытен, ты бы понял, что такие авантюристки только и ждут…
Отец говорил и говорил, а Филипп лежал, плотно прикрыв глаза, и ждал. Надо дать отцу выговориться, прочесть до конца все наставления и — главное — самому не вспылить.
— И доказательством намерений этой особы была та наглость, с которой она осмелилась беспокоить незнакомых людей, подсылать в порядочный дом посыльных с записочками, забывая, что это верх неприличия!
Филипп подскочил на постели.
— Что??
— Да-да, твоя chérie, должно быть, совсем помешалась, когда прислала сюда какого-то мальчишку с письмом. Да ещё этот наглец осмелился расспрашивать о твоём здоровье: да что сказал доктор, да пришёл ли ты в себя…
— Где это письмо? Дайте мне его сейчас, — резко сказал Филипп.
Отец рассмеялся.
— Уж не вообразил ли ты, что я буду служить почтовым голубем между тобой и этой девицей? Я порвал письмо в присутствии этого мальчишки и велел передать пославшей его особе, чтобы впредь не вздумала тебя беспокоить и напоминать о себе.
Филипп вскочил. Голова его кружилась, пол под ногами закачался, стены, казались, водили хоровод… Каково Дорофее было получить такую оскорбительную отповедь от его отца? Что она думает сейчас?
— Немедленно ляг! — приказал отец, подхватывая его под руку, но Филипп собрался с силами и вырвался. — Ты же слышал, что сказал доктор!
— Я сам знаю, что мне делать! — выкрикнул Филипп. — Как вы смели оскорбить незнакомую девушку лишь потому, что она беспокоится обо мне! Она… Она единственная, с кем я мог говорить по-настоящему, она лучше всех ваших разодетых кукол! Да вам всю жизнь нет дела до меня, лишь бы всё было прилично и пристойно! А эта девушка, она…
— Вы забываетесь, Филипп, — холодно произнёс отец по-французски. — Немедленно прекратите эту отвратительную истерику, выпейте лекарство и потрудитесь в следующий раз сохранять подобающий тон в беседе с отцом!
И он громко хлопнул дверью.
Филипп сжал руками лоб, мучительно пытаясь собраться с мыслями. Сколько он пролежал в бреду? Наверное, недолго. Если он пойдет сейчас туда, в бухту, — наверное, Дорофея ждёт его там!
Он оделся, каждую минуту опасаясь, что отец вернётся или пришлёт кого-нибудь сидеть с ним. Придётся бежать через окно — слава Богу, его комната на первом этаже и окно выходит в сад! Он выпил воды, переждал новый приступ головокружения и приставил стул к окну — перемахнуть через подоконник ему недостало бы сил.
К счастью, в саду никого не оказалось — все были на веранде, пили чай, лилась французская речь, сопровождаемая звонким смехом барышень Прилучиных… Кажется, у них были гости, вот и хорошо! Филипп отчаянно надеялся, что хватятся его не скоро.
Он шёл своею знакомой тропинкой, временами останавливался: у него кружилась и болела голова; казалось, сосны не стоят на месте, а водят вокруг него хоровод. Филипп не знал, какой нынче день — было прохладно, как осенью. Или может быть, это его бил озноб? Мучительно хотелось пить; он опустился на колени рядом с речушкой, погрузил в неё руки, напился и смочил гудящий лоб — а вот встать обратно на ноги оказалось не в пример труднее, и, когда он наконец, достиг бухты, то весь был покрыт холодным потом.
В бухте никого не было.
Филипп присел на их любимый камень и решил ждать. Всё здесь было таким знакомым, всё напоминало о Дорофее, даже море и ветер, казалось, пахли так же, как её волосы. Он воображал, что вот-вот увидит её; вот сейчас она появится из-за той сосны… Не могла же она решить, что он не хочет её видеть! Нет, она придёт, она обязательно придёт.
Он просидел несколько часов: застывший от озноба, в мокрой от пота и солёных брызг рубашке. Он не отводил взгляд от моря и видел, как к берегу подплывает огромный трёхмачтовый корабль с белоснежными парусами. Корабль ставят на якорь, с него спускают шлюпку, которая летит к берегу, а вокруг играют миллионы солнечных брызг. Кто это там в шлюпке, высокий, стройный, смутно знакомый? Да это же его старый друг, Артамон, сын лавочника! Значит он всё-таки достиг своей мечты и стал капитаном? Он приветливо машет Филиппу рукой, приглашает его на свой великолепный корабль…
— Не могу, — громко отвечает Филипп. — Я бы очень хотел, но не могу. Я буду ждать здесь, пока не придёт девушка, которую я люблю.
Артамон понимающе кивает… Шлюпка уже близко, она утыкается носом в песок, Филипп встаёт, чтобы получше рассмотреть, каким стал его друг — и в этот миг на плечо его ложится нежная, сильная рука.
— Dorothée, ma ondine… — шепчет Филипп. — Ты пришла.