Ксения Шелкова – Вилла Гутенбрунн (страница 27)

— А вот, смотри! — Пелагея привлекла её к себе и подсунула небольшое зеркальце в оправе. — Видишь? Кого видишь, меня или себя? Мы с тобой уже едины, родная мать не отличит!

Марина вскрикнула от ужаса и уронила зеркало — осколки разлетелись по полу.

— Кто ты? — еле произнесла она. — Колдунья? Ведьма?

— Я такая же как ты… несчастная! Я и тебе, и себе помочь хочу! Ну послушай, Маринушка, — Пелагея ласково привлекла её к себе, поцеловала в лоб, стала гладить волосы. — Я тебя полюбила, как сестрицу, родною ты мне стала. Сама говоришь, никого у тебя больше нет на всём свете — а то мы с тобой настоящими сёстрами будет, всегда-всегда вместе, ни за что не расстанемся!

Её ласковые слова и прикосновения подействовали на Марину умиротворяюще, точно пение птицы или шум прибоя, она положила голову на плечо Пелагеи; неведомый покой объял её, век бы так сидеть.

— Да что же я-то должна сделать, чтобы ты остров покинула? — спросила она расслабленным голосом.

— А вот что: гроза сегодня будет. Когда ночь настанет, на берег пойдём; возьмём с собою нож, вот этот, — показала Пелагея узкий, но весьма острый нож с костяной рукояткой. — А как первые молнии отгорят, ты меня этим ножом убьёшь. Тело моё мёртвое волны заберут, а я перейду в тебя, в твоё тело, и станем мы с тобой вечно неразлучны; сделаю я тебя прекрасной, желанной для всех, будешь ты у меня царицей!

Марина ещё некоторое время прижималась к плечу Пелагеи, но затем медленно подняла голову.

— Убить? Мне тебя убить?! Да ты… если шутишь так, то я и слышать не желаю…

— А ну, успокойся! — перебила Пелагея. — Сама говорила, что хочешь навсегда со мной остаться? Клялась, что только я у тебя и есть? Сестрицей называла? А теперь, ишь, заговорила: слышать не желаю! Это после моей-то заботы и ласки к тебе! Тварь ты неблагодарная! Когда так, убирайся на свой корабль, плыви куда желаешь со своими гардемаринами! То-то понравилось, как пакостник этот на тебя, точно на добычу, набросился! Куда как хорошо!

Пелагея грубо оттолкнула Марину — та рухнула на пол — и брезгливо отодвинулась, точно Марина была заразною.

— Я не смогу! — рыдая, закричала Марина. — Не бросай меня, Пелагеюшка, люби по-прежнему! Но не проси, не смогу! Не возьму грех смертный на душу!

Пелагея жестоко усмехнулась и свистящим шёпотом произнесла:

— Грех, говоришь? Какой тут грех, коли ты топиться пыталась, себя убивала, да не смогла! Ты свою душу уже погубила.

Слова эти многократно отдавались в ушах Марины болезненным шумом; она прижала руки к вискам, пытаясь их заглушить… До сих пор она гнала от себя губительные мысли, не позволяла больше поддаваться страшному искушению. Рядом же с Пелагеей мысли эти отступали, делалось легко и покойно, словно всё, что случилось было не с ней, но теперь болезненная правда встала перед ней во всей красе. Права Пелагея: душу свою она загубила, нет для неё больше жизни!

Марина закрыла лицо руками и почувствовала прикосновение рук Пелагеи: та поднесла к её губам какое-то питьё. Марина, не рассуждая, отпила, молясь про себя лишь о том, чтобы Пелагея оставалась рядом, не отталкивала больше… Кажется, Марина удерживала её за руки; затем сознание её заволокло душной тьмой.

* * *

Она очнулась от пронизывающего холода; студёная вода омывала её тело, ледяной дождь колол лицо и руки. Марина открыла глаза, однако ей пришлось подождать, пока они привыкнут к темноте. Они с Пелагеей стояли по пояс в воде, руки Пелагеи охватывали её стан. Их волосы, рубахи насквозь промокли. Море было неспокойно, волны едва не сбивали с ног. На берегу угрожающе шелестел мокрый лес; свист ветра смешивался с шумом дождя и волн. Стояла почти полная тьма, они с Пелагеей были одни.

— Вот так, милая, — Пелагея обнимала Марину и говорила спокойно, ласково. — Вот и хорошо; сейчас как первые молнии сверкнут, ты сделаешь то, о чём я тебя прошу.

Ладони Марины коснулась костяная рукоятка… Она показалась ей обжигающе горячей: Марина с криком отдёрнула руку.

— Ничего-ничего, не бойся, — бормотала Пелагея, насильно вкладывая нож ей в ладонь. — Глазоньки закрой, коли страшно, и бей… Не бойся, я умру, а ты уснёшь, а как проснёшься — будем мы с тобой едины, станешь ты прекрасней морской зари, все тебе поклоняться начнут… Не бойся, ничего худого с тобой не случится…

Продолжая бормотать, Пелагея сдёрнула с плеч мокрую рубаху и осталась обнажённой по пояс: её мокрые светлые волосы и глаза словно фосфоресцировали во тьме, дождь хлестал красивые покатые плечи, шею, молодую, крепкую грудь…

— Вот так, вот сюда, — лихорадочно шептала Пелагея, приставляя к своему сердцу остриё ножа. — Сейчас, как молния вспыхнет, бей одним ударом, ничего не бойся!

Марина смотрела на неё во все глаза и тряслась крупной дрожью, нож ходил ходуном в её безвольных, посиневших от холода пальцах.

— Вот сейчас! — прошептала Пелагея, но Марине показалось, что она оглушительно кричит. И в тот же миг где-то далеко-далеко над морем сверкнула зарница.

Пелагея придвинулась к Марине поближе, её пылающие глаза, казалось, превратились в огненные костры.

— Давай же! — голос Пелагеи впервые дрогнул. — Посмей только не сделать: сама тебя убью! Вот этим же ножом! Давай же, ну!

Марина вырвалась из рук Пелагеи и, зажмурившись, изо всех сил размахнулась и швырнула нож далеко в воду. Яростный крик Пелагеи слился с оглушительным раскатом грома… Вновь заблистала молния, теперь уже рядом с ними, и на миг осветила всё вокруг: Пелагея упала на колени и забилась в судороге. Поднявшаяся волна сшибла Марину с ног, подхватила и понесла на глубину. В ушах её продолжал звучать отчаянный вопль, не похожий на человеческий… Марина пыталась бороться с волнами, лёгкие жгло от солёной воды, могучая волна швыряла её, точно щепку, не давая глотнуть воздуху. Ей казалось, что сердце сейчас разорвётся на лоскутки, кругом была сплошная тьма, леденящий холод; Марина чувствовала лишь, как её уносит всё дальше и дальше от берега.

* * *

— Жива, капитан! Кто бы мог подумать! И на этот раз выжила… Ай, вот девка-то бедовая! — говорил, качая головой, лейтенант Новосильцев.

Тело её сотряс кашель; мутная вода хлынула из носа и рта — Марина всё продолжала кашлять и не могла остановиться… Кто-то набросил на неё тёплое одеяло, кто-то поднёс фляжку с чем-то согревающим… И тут её подхватили заботливые руки.

— Ах ты, вот ведь история! Как же ты так? Что же это, дочка! — Василевский закутал Марину плотнее в одеяло; будучи крайне взволнован, он и не заметил ласкового слова, что сорвалось с его губ.

— А где… Где Пелагея?.. — прошептала Марина, еле двигая языком. — Жива она?

Моряки переглянулись, и Василевский пожал плечами. И тут Новосильцев, до этого вполголоса говоривший с матросом, обратился к капитану:

— Антон Петрович, матросики наши здесь неподалёку от брига чудовище морское нашли. Айно вот говорит, — он кивнул на матроса-эстляндца — морской монах это. Ещё дед его про такое рассказывал, раньше их в морях часто встречали. Вроде как они перед моряками танцы плясали или песни распевали, а то и ещё искушали чем. Впрочем, сам я этих сказок не слышал: мало ли что там старики навыдумывают. А вот на вид — нечисть ужасная, приснится, так спать не сможешь! — и Новосильцев перекрестился.

***

На песке лежало мёртвое уродливое существо: больше всего оно походило на получеловека-полукаракатицу. Вместо ног у морского монаха был безобразный раздвоенный плавник, руки также оканчивались плавниками. Лицо было совершенно чёрным, глазницы пустыми, черты незнакомыми. И лишь разглядев на мокрой грязной рубахе вышитые синие волны, Марина догадалась, кто это был

Совсем немного солнца

— Mы с Софи собираемся сегодня с Лазовскими в курзал…(1) Будут танцы, настоящий оркестр, а вечером — китайские фонарики и фейерверки в саду! Monsieur de Crespin, vous venez avec nous!(2)

Филиппа де Креспена удивляло, отчего это сёстры Прилучины непременно желали обращаться к нему по-французски? Постоянно живя в России, он в совершенстве владел русским языком, и, по правде говоря, из своих шестнадцати лет провёл во Франции едва ли четыре года. Его батюшка прибыл в Петербург в свите французского посланника вместе с супругой и маленьким Филиппом. Мать Филиппа спустя год скончалась, а отец так сжился со столицей Российской империи, что не спешил её покидать даже после того, как господин посланник сменился с поста. Филипп вырос с мыслью, что он, разумеется, француз, — но историческую родину знал гораздо меньше, чем ставшую привычной и понятной Россию.

— Alors comment, monsier?(3) — кокетливо пропела Зизи Прилучина, высоко поднимая брови.

— Merci, mademoiselle, mais non.(4) Я должен написать несколько писем, — Филипп нарочно перешёл на русский.

— Скажите уж прямо, что вам с нами скучно! — надулась Софи Прилучина. — Вечно у вас то книги, то письма, то одинокие прогулки. Разумеется, здешнее общество не парижский beau monde…

Филипп с тоской посматривал в окно. В такие моменты он сожалел, что послушался папеньку и приехал гостить к его друзьям на взморье в Сестрорецк. Нет, барышни Прилучины, разумеется, милы и прелестны, но как же он устал от их назойливого и покровительственного внимания! Обе считали его симпатичным, но страшно застенчивым юношей; притом же он был французом, что ровным счётом ничего не значило, но добавляло ему романтического ореола в их глазах.