Ксения Шелкова – Раб Петров (страница 17)

Получилось! От слетевшей зелёной искры кучка хвороста вспыхнула и загорелась странным голубовато-зелёным огнём. На снегу заиграли изумрудные отсветы; Андрюс поднёс руки к костерку – пламя грело.

Он бездумно следил, как огонёк скользит по собранному им хворосту; усталость мешала пошевелиться и набрать ещё немного веток, хотя это стоило сделать… Приглядевшись, он с изумлением заметил, что пламя, хотя и горело, но не пожирало хворост, оставляя после себя лишь кучку пепла, как это делает обычный огонь.

А может быть, он смог бы зажечь костёр и совсем без хвороста? Или с помощью одной веточки? Но любопытство тут же уступило место прежней усталости и отчаянию. Ну зажёг он огонь, ну сможет пережить ночь, а дальше?

Андрюс прислонился к стволу берёзы; ему было тепло, но сон не шёл. Зелёное пламя горело неярко, ровно, успокаивающе – вокруг образовалось облако зеленоватого света, который не пускал к нему устрашающую лесную тьму…

Андрюс содрогнулся и едва не вскочил – напротив него у костра притулилась одинокая, едва различимая в сумерках фигура. Это точно был не человек, скорее призрак: лицо снежно-белое, восковые руки, босые ноги, почти невидимые на снегу. Всё одеяние составляла длинная холщовая рубаха с неясной вышивкой. Существо казалось всего лишь дымкой, по прихоти некоего воспалённого воображения принявшей контуры человеческого тела. Оно вскинуло глаза – неподвижные, светло-янтарные.

– Гинтаре… Пане Гинтаре! – прошептал Андрюс.

Он вскочил, хотел подбежать к ней, но существо без улыбки покачало головой – Андрюс застыл на месте. Это была она, Гинтаре, однако такая живая и сильная летом, сейчас, зимой она смотрелась ледяным призраком или мороком каким…

– Пане Гинтаре! – заговорил Андрюс. – Что же мне делать теперь? Летом вы меня от смерти уберегли, обнадёжили, а теперь, хоть головой в колодец кидайся… Не умею я ведьмиными дарами распоряжаться, одни несчастья кругом. Помогите, будьте милосердны!

Она снова покачала головой, будто с сожалением.

– Чем тебе помочь, отрок?

– Прошу, возьмите у меня ведьмин изумруд, коли можете, избавьте от груза непосильного!

– Я сего не могу, не мой дар был. Разве ты до сих пор с перстнем совладать не сумел?

– Я… сумел немного, – пробормотал Андрюс. Отчего-то ему стало очень стыдно показывать себя таким слабым. – Но семье моей ведьмины подарки одни несчастья приносят. Дядя мой на изумруды зарится… Пане, пусть я жалок, ничтожен – избавьте меня от сей тяготы!

Гинтаре – или это была её тень – слабо усмехнулась.

– Не бойся дяди, где его вина, там ему воздастся. Но запомни, Андрюс: тебе дар был дан, тебе за него и отвечать. Людей в искушение вводить – не дело! Силу камня даром использовать не должно, как и убивать неразумно. И Агне тебя выбрала не зря, не смотри, что её ведьмою проклятой славили – будет день, ещё вспомнишь её подарки да поблагодаришь!

– Но когда же? – в отчаянии вскричал Андрюс. – И теперь-то, теперь как мне быть?

– Ступай домой, – велела Гинтаре. – Погаси огонь на рассвете и ступай, не заплутаешь. Ты сейчас думаешь, что хуже часа и быть не может… А семье твоей каково? Что с ними-то будет, коли ты вот так, без вести в лесу пропадёшь?

От её слов Андрюсу стало ещё хуже. И вправду, как он мог подумать бросить сестёр и родителей одних, заставить оплакивать его! Исхудалое лицо Ядвиги с красными пятнами на щеках вдруг встало перед его глазами – и он вскочил в ужасе. А если дядя вернулся, обнаружил, что он исчез, и со злости прогнал родителей и хворую сестру со двора?

Однажды он уже так пропадал в лесу всю ночь, а вернувшись, обнаружил пепелище на месте родного дома. Андрюс бросился бежать, неведомо как отыскивая дорогу среди деревьев. Его жгла тревога, стыд перед Гинтаре и страх, что и в этот раз можно не успеть…

На опушке леса под ноги ему ринулась чёрная тень, еле различимая в темноте. Глаза Тихона светились не хуже ведьмина изумруда.

– Нашёл-таки! – пробормотал Андрюс. – Вот бесстрашный! Ну спасибо, дай Бог, не раскаешься, что связался со мной.

Он подхватил друга, посадил на плечо. До рассвета ещё много времени, авось они успеют предотвратить… что? Об этом он боялся даже подумать.

10. Побег

В зимних предрассветных сумерках город казался замершим, улицы были пусты, лишь несколько окон светились слабыми огоньками. Андрюс шёл быстро, не оглядываясь по сторонам; и перстень с пальца не снял, прятать не стал. Если дядюшка сейчас дома, как бы не понадобилась единственная защита – словами-то его навряд ли образумишь…

В доме тоже было тихо; когда Андрюс приоткрыл дверь, то услышал, что кто-то еле слышно шарил там, в темноте и вздыхал.

– Матушка? – шёпотом произнёс он.

Мать замерла, затем всхлипнула.

– Сынок… Что же это, сынок? Что ты такое наделал? Где всю ночь пропадал? Что же, правда, это ты цирюльню дяди твоего спалил?

Андрюс застыл на месте. Он ожидал всякого, но только не обвинений в поджоге. Совсем что ли Кристиан ума от злости лишился?

– Вы бы не слушали вранья, матушка. Дядя меня ненавидит, завидует, к деду ревнует. Ну что же, я уйду – пусть только поклянётся, что вас не тронет, обижать не будет.

Мать уцепилась за него дрожащими пальцами.

– Так, милый, так… Если врёт Кристиан, то и слава Богу, я ему не верю. Но только он тут кричал, божился, что видел тебя, когда цирюльня на его глазах загорелась. Я чаю, он обознался? Там, может, разбойник какой побывал, а вовсе не ты?.. – в её голосе звенела безумная надежда.

Андрюс прижался лицом к худым, слабым материнским рукам; в темноте он не видел её глаз – вот и хорошо…

– Я там не был, матушка, и цирюльни не поджигал – на кресте поклянусь!

– Слава Богу, слава Богу, – сквозь слёзы говорила мать. – Мы с твоими сёстрами верить не хотели, даже дед говорил, мол, пусть малый сам за себя скажет: где был, что делал – а ты пропал… Кристиан и сказал, что раз сбежал – значит, точно ты жёг…

– Вот я сам с ним поговорю, – голос Андрюса гневно дрогнул. У него после разговора с Гинтаре отчего-то исчез страх перед дядиными кознями – все эти дрязги стали казаться мелкими и суетными. – Поговорю, чтобы он вам более никаких мерзостей не плёл. А там и уйду, буду работать, деньгами вам помогать, чтобы жили спокойно…

– Так, хорошо, сыночек. Ты скажи ему, коли хочешь, что не виноват, а после все уйдём.

– Как так – все? – испугался Андрюс. – Вы-то здесь причём?

– А как Кристиан обвинил тебя в поджоге-то… Он нас всех собрал, сказал, что ты, мол, вор да поджигатель – а как ты домой вечером не пришёл, так надо тебя на розыск, а потом, когда найдут – в Разбойный приказ. И собрался идти заявлять. А Ядвига…

Андрюс помертвел. Ядвига в этом случае могла сделать только одно.

– Эх дочка моя старшая, головушка горячая, – мать тихо зарыдала. – Она защищать тебя стала, сказала: ты ни в жизнь ничего чужого не возьмёшь, поджигать ни за что не будешь. Мол, он, Кристиан, сам вор, пакостник – тебе завидует, из дому выживает, перед дедом позорит! Кристиан ей молчать велел, а она своё… Так побранились, что она его по морде бесстыжей, прости Господи… Он и приказал нам всем убираться из его дома сей же час! Да ещё сам её ударил, чтоб его руки проклятые отсохли! Отец твой с ним едва драться не полез, мы с Иевой насилу удержали…

– Да я сам прибью его! – Андрюс мрачно подумал, что и магия перстня, пожалуй, не понадобится. Да будь Кристиан хоть двадцать раз родич и дядя – никто не смеет поднимать руку на его сестёр!

– Нет, милый, нет, ради Христа! Не надо, не дай Бог, он озлится ещё больше, стражников кликнет, тебя и вправду сведут куда! Доказывай им потом… – мать готова была упасть на колени.

Андрюс глубоко вздохнул. Наверное, матушка права, жизни в этом доме для них больше нет – и не стоило подвергать себя излишней опасности, пугать родных ещё больше. И хотя руки у него так и чесались, он поклялся матушке, что дядю бить не станет.

Ну а потом, рассказала мать, они с Иевой да Ядвигой ждали Андрюса всю ночь, так ждали – глаз не сомкнули, думали, вот-вот он придёт, и окажутся дядины слова подлым враньём. А он всё не шёл – Кристиан и радовался, у камина сидел, вино пил да приговаривал: сбежал, мол, ваш Андрюс, вор, колодник проклятый!

– Рано радовался, – мрачно усмехнулся Андрюс. – Ничего, я чаю, как увидит меня, так и сомлеет.

Мать вздрогнула от его слов, но возражать не стала.

– Ты, сыночек, пойди к сестре сейчас, – велела она. – Уж как Ядвига-то моя бедная тебя ждала, Кристиану в лицо смеялась. Ей тут хоть небеса разверзнутся, да голос оттуда раздастся, а она всё одно тебе поверит. Мы с Иевой и то усомнились, когда ты не пришёл, а Ядвига ни в какую.

Андрюс рванулся в их с сёстрами комнатушку, и лишь только вошёл – увидел распахнутые серые глаза на бледном, до смерти усталом лице старшей сестры. Так и не заснула в эту ночь… И первые слова Ядвиги были не о том, поджёг ли он дядину цирюльню – про это она и вспоминать не стала.

– Вернулся, наконец-то! Андрюс! Ничего с тобою вчера не случилось худого? А то я думала, на ровен час хозяин твой догадался о ваших проделках! Предчувствие какое, не иначе…

– Он пока не догадался, Ядвига, но… В мастерскую мне больше нельзя. – Андрюс понимал, что сестру всё равно не обманешь, слишком хорошо она его знала.

Ядвига вздохнула.