Ксения Сергазина – «Хождение вкруг». Ритуальная практика первых общин христоверов (страница 22)
Старопечатные дораскольные уставы соотносимы с вышеизложенной схемой, однако вино в них замещено квасом: «По благословении чтения и внесении варива келарь и “инохос, сиречь чашник”», взявши у игумена благословение, подносит ему “варива в сосуде, иже на мисе”, а второй – квас в чаше»[243].
Старопечатный устав содержит также «Чин о панагии на пути по уставу св. горы» (для краткости будет называть его «дорожным чином»): «Находясь в пути надо носить с собою “причистыя образ понагии” (панагиар) и, взявши из церкви “хлебец богородичный”, совершить хотя бы одному весь чин, начиная с “Велико имя”; если несколько братий в пути, совершает старейший, но не раздробляет хлебец другим, что имеет право делать только иерей и диакон, а каждый отламывает себе часть. Если нет панагиара, хлебец кладется на правую руку со словами “Благословен Бог милуяй и питаяй”; таже учинив руку персты, якоже иерей крест дает, а хлебец в руке держа, крест своею рукою знаменует и хлебец воздвигнув выспрь, глаголя “Велико имя”».[244]
На параллель между трапезой христоверов и возношением Богородичной просфоры («Чином о панагии») указывает и А. А. Панченко. Он, однако, на мой взгляд, ошибочно сопоставляет их не напрямую, а по аналогии с Выговской традицией беспоповцев, которым потребление Богородичной просфоры заменило Евхаристию[245]. Такое сопоставление лишь подтверждает следственную логику, которая видит в практике христоверов альтернативное церковному причастию таинство. По-моему, следовало бы сопоставлять выговскую практику возношения просфоры и собрания христоверов в другом плане, сравнивая не значение обряда, а именно чинопоследование. В беспоповских скитах могли совершать возношение просфоры по чину «O панагии на пути», изымая слова священника. Существование дорожного чина, предполагавшего временное отсутствие священника, делало возможным совершать чин о панагии (как и другие службы, кроме миропомазания, венчания, Евхаристии, то есть тех богослужений, что включали таинства) без духовенства, келейно, мирянским чином. Богослужебную активность христоверов-мирян можно сопоставить с активностью староверов-мирян.
Мы знаем, что собрания христоверов иногда носили поминальный характер и нередко совершались в канун церковных праздников. Эти обстоятельства позволяют предполагать, что кроме воды, кваса и хлеба на собраниях употребляли и коливо – кутью, «вареную пшеницу с медом, украшенную сладкими плодами». Кутья освящалась в храме на вечерне в канун двунадесятых праздников и дней памяти великих святых, т. е. в те же дни, когда собирались общины христоверов. М. Скабалланович указывает, что «содержание молитвы над коливом с одной стороны имеет такое же знаменование, как приносимое в память усопших, т. е. предуказывает на воскресение, уподобляемое в Св. Писании прозябанию зерна из земли; с другой стороны коливо имеет целию, как и благословляемые на вечерне хлеб и вино, – освящение праздничной трапезы, являющейся образом наслаждения вечными благами»[246].
Раздача хлеба и кваса на богослужении позволяет сопоставлять ритуалы христовских собраний с монастырскими практиками и поминальной традицией и предполагать, что на ночных собраниях накануне великих праздников христоверы раздавали освященный хлеб и/или коливо, не претендуя при этом на установление таинства, альтернативного церковному.
Христоверов в конце XIX и в XX веке нередко называли постниками за полный отказ от употребления мяса. Но в XVIII веке мы еще не видим запрета на употребление мясных блюд: княжна Дарья Хованская, к примеру, привозит с собой в Богословскую пустынь не только повара и слуг, но и специально приготовленное жареное мясо, которое едят все участники хлыстовского собрания, кроме строителя пустыни Дмитрия Гусева и самой княжны, которую он уговорил попробовать рыбное монастырское кушанье.
Но само по себе соблюдение постов, конечно, предполагалось – в проповеди христоверов этому уделяли особое место. Позднейший запрет есть мясо в непостные дни, видимо, связан с русским обычаем навсегда отказываться от мяса после пострижения в монахи.
Пророчества на собраниях
Мы не можем однозначно утверждать, что на собраниях христоверы переживали изменение состояния сознания[247], поскольку речь идет о периоде, удаленном от нас на несколько столетий и о признаниях, полученных под внешним давлением, однако совсем не затрагивать тему возбуждения или охваченности христоверов неверно. Мы уже говорили, что наиболее яркими проявлениями экстатической практики были верчения и трясения пророков и произнесение пророчеств.
Один из пророков московской общины XVIII века Сергей Осипов, «когда на собраниях “в него вселялась благодать Духа Святого”, сидя на лавке, начинал трястись, вскакивая с лавки, кричал такие речи: “Царь царем и Бог богом!”. Потом опять трясся, вертелся вокруг по солнцу… и говорил “странными языки”, угадывал мысли и чувства других, предугадывал счастье, несчастье, пропажи, говорил, что согласники его встретят беду, будут они взяты под караул, будут истязаны»[248].
Нередко упоминаемый возглас христоверов «Царь царем» может быть соотнесен с иконографическим сюжетом Христа-Пантократора «Царь Царем» и, одновременно, – с песнопением великого повечерия «Яко с нами Бог». Сочетая визуальные ассоциации со звуковыми, возглас мог маркировать важную часть богослужения – схождение «Святого Духа» и начало пророчеств.
Одна из непонятных молитв XIX века, вероятно, воспроизводит тот же образ:
Возглас «Царь царей» в молитве узнаваем так же, как узнаваем греческий пасхальный тропарь в следующем стихе:
Д. Г. Коновалов сравнивает приведенный стих с записью служителя библиотеки Московской духовной академии, который записал пасхальный тропарь так:
Говорение «странными языками», сопровождавшее пророчества, – это глоссолалия. Сергей Осипов в «духе» прорекал:
Изучив материалы о христовщине, в том числе документы XVIII века, опубликованные И. А. Чистовичем и В. В. Нечаевым, профессор Московской духовной академии Д. Г. Коновалов пришел к выводу о наличии в текстах христоверов двух типов автоматических речей – понятной (в форме пророчеств, «обличений грехов»[253] и так называемых чтений Писания «по гласу») и непонятной (в форме глоссолалий, «проявляющихся на стадиях более сильного возбуждения»)[254]. «Чтение по гласу», которое не упоминается в источниках XVIII века, выражалось в произнесении дословных или несколько искаженных отрывков из воспринятых на слух религиозных текстов, что еще раз подтверждает значимость этих текстов для христоверов. Д. Г. Коновалов отмечает, что этот феномен известен в психиатрии как «экзальтация памяти» и наблюдается у людей, склонных к истерии, но может быть одним из сопровождений измененного состояния сознания[255].
Глоссолалии хлыстовских пророков могут быть сопоставлены с непонятными речами юродивых и восходят, конечно, к новозаветному тексту о схождении Святого Духа на апостолов в Пятидесятницу.
Описывая происходящее на собрании в доме Андреяна Петрова на Сухаревке, монахиня Варсонофьевского монастыря Евфросиния сказала – среди прочего, – что на собрании «девка Елена Пименова, незнаемо с чего, вертелась необыкновенно и говорила незнаемо что – так, как безумная»[256]. Этот фрагмент текста не содержит знаков препинания – поэтому понять его можно двояко: пророчица говорила нечто, что напоминало речи безумца, или она была безумна – и поэтому говорила что-то невразумительное. Мне ближе первый вариант прочтения, но и в нем грань, отделяющая пророчества и глоссолалии от юродства, довольна зыбкая.
Б. А. Успенский указывает, что дораскольное богослужение включало глоссолалические попевки[257], утраченные после реформы церковного пения. При этом исследователь указывает, что глоссолалии, равно как и многогласие во время богослужения и само непонятное слушателю наонное пение, уподоблялись «ангелогласному пению», которое не было ориентировано на восприятие верующих, но рассматривалось как текст, понятный Богу. Согласно Б. А. Успенскому, традиционно церковная служба понималась «как общение с Богом, а не с человеком», следовательно, более важным было точное произнесение текста, чем его субъективное восприятие[258].
Для нашей темы важно и то, что ушедшие из церковной службы глоссолалические попевки сохраняются в богослужении христоверов, изменяя форму, но сохраняя смысл – «так говорят Бог и ангелы».
Некоторые исследователи предлагают рассматривать глоссолалию как особый язык со своей лексической и грамматической структурами, другие видят в «говорении языками» не более чем знак того, что человек перешел из одного состояния сознания в другое, измененное, и отказываются видеть в глоссолалии язык, поскольку сам говорящий часто не слышит или не запоминает своей речи, следовательно, она не может быть понята как сообщение[259]. Примеры осмысления глоссолалий во время богослужения можно найти в традиции христиан веры евангельской (пятидесятников), которые считают глоссолалии «дарами Святого Духа» и утверждают, что происходящие в этот момент с человеком изменения не только не угрожают его психическому и физическому здоровью, но являются необходимым выражением его мистического опыта[260].