Ксения Наймушина – Я умру маленькой дурой? (страница 2)

Пошли деревни. Снова пошёл асфальт. И вот перед глазами вырос ярко-жёлтый дом с синими причелинами (как журнальный), огромный клён и бабушка на приступочке. Я щёлкнула дверь, встала и шлёпнулась вперёд – ободрала выпирающие на боках костяшки (после суток в дороге ноги не слушались, обмякли).

Понеслось: крепкие объятия, всхлипы, сумки и пакеты по комнатам, стопка халатов, полотенец и остывшая баня. И конечно, ломящийся стол: бабушкин холодец на куриных шейках, селёдка под сладковатой свекольной шубой, картошка в мундире, кабачковая икра (шутки из «Ивана Васильевича»[3] про то, что она «заморская»). И долгий-долгий чай с шоколадными конфетами.

Параллельно с едой, как всегда, шли жуткие деревенские истории: кто умер за год, чей дом сгорел, кто утонул, кого ограбили, кого загрызла бешеная лиса. Бабушка будто целый год готовилась к этому мрачному монологу. А я опять, как и годом раньше, удивлялась, пугалась и ахала. И рисовала уже знакомый план: до магазина – только если с бабушкой, до озера – только если с папой. Ладно, может ещё с подругой Лизой (деревенской чудачкой) до школьного стадиона пару раз – и снова за калитку. Ну его на фиг.

Из года в год здесь ничего не менялось – ни в ритуале нашего приезда, ни в характере историй, ни в программе мероприятий. На бабушке – огород, на папе – дрова, все вместе встречались за чаем. Моя неизменная задача – слушаться старших, читать книжки по списку на лето и загорать на мосточках, ибо «что она у вас бледная такая, будто солнца никогда не видела».

Полторы тысячи километров от дома, сотня километров от ближайшего города – компьютера здесь не было, связь пробивалась редко (моя сим-карта едва улавливала её в туалете и рядом с универмагом). Купаться в реке за мостом было нельзя – омут, там каждый год кто-нибудь тонул. Купаться в любом другом месте тоже – в реке водился конский волос. Для человека эта зараза была не опасна, вот только папа однажды сочинил, что эта тварь впивается в кожу и паразитирует в теле человека (такая ложь отбила всякое желание залазить в воду – скорее всего, на то и был расчёт). Громоотводов не хватало – июньская молния регулярно пришибала кого-то из людей или скота. Где-то в километре от дома – озеро с пустым берегом. Повсюду сосны, тропинки и дороги, на которых никого можно и не встретить. Из людей, подростков моего возраста, парней – никого. А вот медведя или лося – запросто. Красивое место, вопросов нет, но жутковатое. А сейчас ещё и эта гадюка во дворе.

Одно радовало: на окончание девятого класса мне подарили цифровик. За пятёрки, конечно, не просто так. А в деревне в этом плане раздолье: хошь – колоритных деревенских пьяниц фоткай, хошь – закаты над деревней, хошь – ворон на кривой ветвистой берёзе. Эта мысль давала мне хоть какую-то надежду, что я не помру со страха, скуки и нравоучений.

Бабушка шуршала в буфете – я скользила мимо. Нужно было взять цифровик и убежать обратно. Незаметно. Без вопросов и нотаций. Половица подо мной скрипнула – бабушка повернулась. Она задорно сдула рыжую чёлку с глаз и указала пальцем на стул. Мол, сядь. Я села.

– И чего ты так верещала?

– Я боюсь змей, ба.

– Ну-у, это часть деревни, часть жизни – привыкай. Тут ведь как: либо ты её, либо она тебя. А она-то тебя не пожалеет, непременно убьёт. Будешь барбариску?

Я помотала головой, а она сунула руку в карман, быстро развернула шелестящий фантик – конфета исчезла за щекой. Ба причмокнула и затянула снова:

– Если бояться, тебя сожрут. Только гадай кто – шершни, змеи или медведи. Помнишь, рассказывала, как медведь соседа загнал на дерево? А как молния ударила в дом на Песчаной? Как лисы сожрали всех собак в деревне прошлой весной? Это тебе не город.

– Угу. Я поняла.

– Поняла она. А то как же.

Бабушка снова опустила руку в карман – достала вторую барбариску. А я ухватилась за паузу.

– Ба, можешь показать, куда ты змею выбросила? И постоять рядом, пока я фоткаю?

– Зачем?

– Да у меня тут фотомарафон. Я себе сама придумала. – Я скромно показала своё сокровище – бордовый цифровик. – Хочу всякое дикое нафоткать, чего в городе нет. Вот ту же отрубленную змеиную башку. Хороший кадр будет, скажи? Только сходи со мной, пожалуйста, я не пойду к ней одна, даже к мёртвой.

– Дикое, говоришь? Ой, Варька, тут, куда ни глянь, всё дикое. Да и люди ой какие дикие встречаются. – Бабушка всё так же тепло улыбалась. – А змеюку я бросила за баней на мосточки. Иди, калоши только мои надень. И одна сходи, ничё тебе не сделается. Только не беги сразу обратно, как кадр свой щёлкнешь, постой с ней рядом. А как сердце колотиться перестанет, в калошах-то на голову ей – хрясь.

– Фу, бабушка, какая гадость.

Ба зашелестела вторым фантиком и продолжала:

– Тебе лет-то сколько? Шестнадцать? Тут девчонки твоего возраста и коров пасут, и печки топят, и котят топят, если придётся. Кто и детей уже рожает – по глупости, конечно, но дело тоже не из простых. А ты змею увидела и растерялась. Куда такое годится?

Бабушка протянула мне конфету – я отказалась. Она спрятала барбариску в кулаке и медленно присела рядом. Я приготовилась слушать.

– Вот ты помнишь тётю Катю – из крайнего зелёного дома? Которая год в больнице лежала – машина её сбила, помнишь? Голову ей тогда знатно пробило, полгода была едва живая, не вспоминала никого, есть отказывалась. Крест на ней тогда поставили, дочь в больницу ездить перестала, сиделку нашла. А тётя Катя человек деревенский – выкарабкалась и вернулась в деревню, в свой дом. И ничего – одна в доме здравствует, хозяйство ведёт. И живее всех живых. Переживёт, поди, ещё тех паршивцев на «семёрке», которым по пьяни глаза замылило.

А тут вот что случилось: с месяц назад к ней вор полез ночью. Знал, что она одна живёт – если ночью его и услышит, то отпор особо не даст. Полез через пристрой-туалет. А она возьми да проснись именно в это время. В туалет как раз захотела.

Присела над скворечником. А вор к окну – ровно в ту же минуту. Разбил стекло и полез внутрь, её в темноте не увидел. А она его – да. Заорала похлеще голодной чайки – схватила топор со стены и бросила прямо в него. Не попала, но напугала лихо. Вор в разбитом окне застрял, заёрзал, весь изрезался. Кровищи – море. Но убежал, падлюка.

Оказалось, Колька наш, старый хрен. Видели его на следующий день в деревне – весь в бинтах. Ох и досталось ему тогда от местных бабушек. Кто проклятьем наградил, кто своей палкой по загривку дал, кто – оплеуху. Что до меня, так я ему в морду его поганую плюнула. Сама знаешь, этот гадёныш давно у меня на карандаше. Так он сбежал из деревни через пару дней – понял, что житья ему с нами не будет.

И что получается: не заори, топор не схвати – не было бы тёти Кати в живых. А ведь у нас тут все такие – никакие Кольки нам не страшны. А уж змеи – тьфу ты!

Я про этого Кольку уже слышала. Все его здесь звали «Колькой», как пацанёнка какого. А он был младше бабушки всего лет на семь-десять. Тоже старик, только мелкий, юркий, щуплый – полтора метра в нём, не больше. Очень был пьющий и от того всегда немного трясущийся, особенно голова – болталась на шее, как игрушечная, как на проволоках. Когда-то он и в бабушкин дом залазил. Ба тогда уехала в город за семенами, а он пролез через дверь на заднем дворе (она там крохотная, для собаки вырубили, но Колька же сам был не шибко больше – сухой, маленький узенький и в голове, и в бёдрах). Пролез под лестницей через кладовку и попал в дом. Видик тогда утащил и кольцо с рубином. Хорошо, додумался сбежать из деревни на какое-то время – бабушка бы с него шкуру спустила. Хрен с ними, с вещами. Но он в её дом пролез, трогал её вещи, на диванах её сидел. Интересно, кинула бы она в него топором, если бы он так же попался? Или как со змеёй – запустила бы в башку поленом?

Бабушка ритмично застучала леденцом о стол, будто собралась что-то петь – я снова включилась.

– Бабушка, а топор-то откуда у тёти Кати в туалете взялся? Оставила случайно, повезло, да?

– Это деревенский дом. Тут повсюду (как бы на всякий случай) лежат колюще-режущие предметы. Никого не смущают, но в случае чего очень пригождаются.

– У тебя тоже – как бы на всякий случай?

– Варя, мы дети войны. За себя постоять умеем. – Бабушка спрятала за щекой вторую конфету и продолжила: – После того, что видели и как жили, никому в обиду себя не дадим. А уж тем более каким-то Колькам и змеям. Ты обойди-ка мой дом или лучше сразу глянь под подушку на моей кровати. И под кроватью пошарь. И пойми уже наконец, что жить эту жизнь или не жить – это твой выбор. В девяноста пяти случаях из ста выбираешь ты. Понимаешь?

Городская отличница, пианистка с новеньким цифровиком в тонкой ладони. Я и лопату-то в руках не держала – не то что топор. Я поправила лямку белого сарафана и, конечно, ничего не поняла.

«Твой выбор, твой выбор». Я проводила в деревне по месяцу, а то и три в год, но каждый раз удивлялась местной жизни, как в первый. Ворчала в ответ на призывы деревенских быть осторожнее и не провоцировать смерть. Какая смерть, когда тебе шестнадцать? Я шла за баню и фыркала себе под нос, мысленно продолжая свой дневной диалог с ба.

Вон как было хорошо, когда они ещё не впихивали в меня эти страхи и истории. Когда я думала лишь о том, чтобы на берёзу повыше забраться, подружиться с девчонкой из соседнего дома, чёрную смородину размером с полпальца найти и маме показать. Не хотела я думать, что кто-то по соседству – собака или человек – может умереть в любую секунду. А местные перетирали это каждый день – в очереди за молоком или при встрече у колодца.