Ксения Маршал – Синичкина, не трепыхайтесь! Фиктивная жена для отца-одиночки (страница 22)

Сам же двигаю за Синичкой. Еще одна моя девочка осталась в этом негостеприимном заведении. Персонал, осознавший, как сильно накосячил, сам показывает мне, где искать жену, провожает до нужной двери. Злость на всех и вся снова начинает бурлить за грудиной.

– Синичка, вот ты где! – врываюсь в комнатушку, готовый за свою девочку рвать и крушить.

А она в таком припадке заходится, похлеще Улькиного будет. Извиняется еще, глупенькая. Себя виноватой считает. Покрываю ее зареванное и такое прекрасное лицо поцелуями, обещаю, что все теперь у нас будет хорошо. А сам держу Синичку на руках и понимаю, что она – мое самое главное сокровище. Никогда больше в жизни ее не отпущу!

Глава 37

Евсей

Синичку, пожалуй, успокоить еще труднее, чем Ульянку. Варя вбила себе в голову, что во всем виновата только она, и активно и деятельно посыпает голову пеплом. У меня от вида ее зареванного личика и заиканий сердце щемить начинает. Не хватало еще самому на таблетки подсесть.

По пути домой приходится заехать в частную клинику к знакомому. Во-первых, проверить дочку – все ли правильно сделали эскулапы. Той больнице я не сильно доверяю, видимо, осадок все-таки остался. Ну а во-вторых, прописать Синичке успокоительное. Боюсь, она сама себя до той степени довела, когда помочь можно исключительно медикаментозно.

Домой возвращаемся только к вечеру. Как ни странно, дочке помощь оказали качественно и назначения что надо, выписали. Зря я на муниципальную больницу погнал. Ну а Варе вкололи самое щадящее седативное со снотворным. В итоге спать заваливаемся втроем в мою огромную кровать. Вялая Синичка справа, Ульянка, до сих пор вздрагивающая от пережитого, слева. Прижимаю их к себе и понимаю, что никому ни за что не отдам. Мои они, обе. Такие разные и такие родные. Необходимые. Нежные. Ранимые. Трогательные. Любого за них в порошок сотру.

От тихого, мягкого присутствия девочек грудь буквально распирает. Я весь пропитан их теплом и нежностью. Наполнен до краев. Вот – она, истинная ценность, а не бабки, бизнес или достижения. Сейчас уже без колебаний скидываю Михалычу короткое «согласен», чем запускаю маховик возмездия.

У моего безопасника старые связи. Такие люди могут позволить себе что угодно, но и плата за их «помощь» соответствующая. Я только что лишился половины бизнеса, уступил нишу и отдал то самое производство, которое так тщательно проверял. Да и похер, бабки снова заработаю, они – далеко не главное. Зато уже завтра у Эльвиры найдут в квартире запрещенку. Несколько месяцев в СИЗО, условка и конфискация имущества явно пойдут потерявшей берега бабе на пользу. Угомонят так точно, заодно и заставят призадуматься, стоит ли разевать пасть на чужое.

Да, изначально я собирался отделаться малой кровью. Фиктивный брак явно дешевле, чем услуги сильных мира сего. Жалею ли, что все обернулось вот так? Нисколько! Да я бы с легкостью весь бизнес отдал, еще и в долги влез, скажи мне кто, что взамен я приобрету Синичку и настоящее счастье. Так что я по любому в выигрыше остался. Спасибо матери, первой разглядевшей в скромной Варе алмаз.

Теперь нужно только снять с нее лишние слои комплексов, недоверия ко всем вокруг и убедить, что она достойна любви. Да кто, если не она, моя чуткая, ранимая, красивая девочка?

***

Варя

Просыпаюсь с тяжелой головой. Едва удается разлепить веки. Первые мгновения пытаюсь сообразить, отчего же так плохо, а потом воспоминания о случившемся пришибают бетонной плитой. Подскакиваю на кровати.

В спальне Евсея я одна, одетая в его свободную футболку. Как и когда сюда попала, не помню. И где все? Хочется трусливо спрятаться под одеяло и навеки остаться там. Что теперь будет? Журавлев меня выгонит за профнепригодность в качестве фиктивной жены? Уля больше не будет называть мамой? Ведь я так сильно всех подвела…

Но я беру волю в кулак и плетусь чистить зубы. Потом переодеваюсь в домашнее, спускаюсь на кухню. Перед смертью не надышишься, не стоит оттягивать неизбежное. Лучше как можно скорее узнать, что меня ждет.

– Мама! – как только появляюсь в дверях, Уля дергается в мою сторону, но, поймав предупредительный взгляд отца, остается сидеть на месте.

– Никаких нагрузок на больную ногу, – строго говорит Журавлев. – Ты помнишь, что тебе врач сказал?

– Да… – уныло.

– Будешь скакать, я тебе вообще запрещу вылезать из кровати. С добрым утром, Синичка, – это мне.

Коротко, потому что Евсей тут же разворачивается к сковороде, где у него шкворчит что-то, по запаху напоминающее оладушки. Мнусь в дверях. Журавлев орудует лопаткой. Высокий, со слегка растрепанными после сна волосами, аккуратной щетиной, в мягких домашних брюках и фартуке на голом торсе, он выглядит мечтой любой романтичной девчонки. Еще и отец великолепный.

Наверное, я тут не нужна. Они с Ульяной настоящая семья, а я… я, очевидно, не справилась с тем, ради чего меня сюда взяли. Понимаю, что пришла пора собирать вещи. Разворачиваюсь, чтобы тихонько уйти, как вдруг раздается возмущенно-звонкое:

– Мама! Ты куда? А поцеловать? – Ульяша сердито сверкает глазками. Ждет свою законную порцию ласки от мамы.

У меня в груди все переворачивается от осознания, что скоро все должно закончиться. Вот как я без нее буду? И без… Евсея? Я же уже привыкла спать у него под боком. К его поцелуям, когда нежным, трепетным, а когда и крышесносным привыкла. На глаза невольно слезы наворачиваются. И надо было мне все так глупо испортить…

– Конечно, – киваю. Мой голос хриплый. Подхожу к малышке и изо всех сил прижимаю к себе. – Люблю тебя, – сообщаю серьезно.

– И я тебя, мам! – Улька цветет. – А мы с папой для тебя оладущки жарим. Я его тесто делать научила! Папа говорит, у тебя стрещщ.

– Стресс, – с улыбкой поправляет Журавлев, поворачиваясь к нам. В его глазах столько тихого счастья и уюта.

У меня дыхание перехватывает от желания быть частью их семейного счастья.

– Евсей, – зову тихо. – Поговорим?

Глава 38

Меня заметно потряхивает от волнения. Но лучше уж сразу расставить все по местам, чем ждать действий от Журавлева и трястись, строя всякие предположения. Тут как и с пластырем – нужно рвать сразу.

Евсей убирает сковородку с горячей конфорки, подливает Уле сметаны и наказывает кушать хорошо. Выходим в гостиную, прикрыв двери в кухню, чтобы дочка не услышала лишнего. Делаю короткий вдох, выдох и выпаливаю, заламывая пальцы:

– Когда мне уезжать?

Темные брови Журавлева ползут наверх, глаза округляются, а сам он сообщает озадаченно:

– Не понял.

Выдыхаю шумно. Нет, я, конечно, знала, что это будет трудно, но не думала, что настолько. У меня внутри все противится этому разговору, поэтому каждое слово буквально приходится выталкивать из себя.

– Ну, ты же на мне женился, чтобы у тебя опека Улю не забрала. Я должна была ее беречь и очевидно не справилась. Вчерашний день – тому доказательство, – я говорю тихо, уставившись в пол. Точнее – на голые ступни Евсея. Они, как и он сам, идеальный образец мужской анатомии. Хоть в музее выставляй, хоть скульптуру лепи – природная эстетика во всей красе. – Так зачем тебе жить с посторонней женщиной под боком? Я все понимаю, честно, поэтому готова без скандалов уехать. Только, пожалуйста, позволь мне видеться с Улей. Я ее и правда полюбила всем сердцем, такая у тебя замечательная девочка…

– Так, стоп! – строго перебивает меня Журавлев. Делает шаг вперед и поднимает мое лицо за подбородок. Приходится начать смотреть ему в глаза. А в них, несмотря на требовательный тон, столько нежности, любования и мягкости, что меня едва ли не с ног сбивает. – В смысле, посторонней женщиной? Синичка, ты чего там себе в своей прекрасной головке навыдумывала? Напоминаю, ты моя жена, Синичка, – Евсей приближает свое лицо к моему, и теперь наши губы разделяет какая-то жалкая парочка миллиметров.

Я откровенно дрожать начинаю. Причем, не от страха. Далеко не от страха. Мой муж вызывает во мне невероятную бурю эмоций. Притяжение, потребность, предвкушение, желание…

– Фиктивная, – добавляю хрипло. И себе, и ему напоминаю то, о чем договаривались изначально.

Журавлев опасно прищуривается.

– Это только в твоей голове мы до сих пор фиктивные муж и жена, Варенька. Я же считаю тебя вполне законной. Доказать?

Муж не дожидается от меня ответа. Вряд ли он вообще на него рассчитывал. Евсей дергает меня на себя и впечатывается таким поцелуем, что у меня пальчики ног невольно поджимаются, а после – колени слабеют. Но муж крепко держит и не дает упасть. Впрочем, как и всегда.

Мои руки сами собой скользят на его шею, пальцы зарываются в короткие волоски на затылке. Нос заполняет аромат ванили, амбры и кожи – такой знакомый, такой родной. Язык мужа хозяйничает у меня во рту. Нежно, с той самой аккуратной степенью напора, которой я рада подчиниться и которая не пугает, вызывая желание сбежать.

Прижимаюсь к большому, горячему и твердому телу мужа. Я уже не помню, о чем мы говорили, где мы, да и вообще – кто мы. Остается только сумасшедшая потребность в его языке, руках, дыхании, в нем самом. Только бы это никогда не прекращалось! Только бы мы навсегда оставались единым целым! О чем я вообще думала после того, как проснулась?

Кажется, Евсей читает мои мысли. Потому что поцелуй все длится и длится. Становится таким чувственным, что у меня по всему телу мурашки выступают. Я вся – одно сплошное нервное окончание, настроенное на единственного мужчину. Только он способен вызывать во мне отклик. Только его я вижу, чувствую и желаю. Остальные – слитная масса.