Ксения Корнилова – Никто не пострадал (страница 9)

На Дарене не было лица от злости. При одном взгляде на него у Брук защемило сердце – таким она его еще не видела.

– Ты зря помылась, дочка, – процедил он. – Теперь трудно будет доказать, что…

Девушка не дала ему договорить. Схватив ключи от его автомобиля, лежащие на барной стойке, она бросилась вон из номера.

– Погоди! – Брук побежала за ней. Следом и ее муж.

Они нагнали дочь в лифте. Совершенно безумная, она не хотела ничего слышать, и не оставалось ничего другого, как согласиться поехать с ней. Хоть что-то Брук хотела сделать правильно.

За руль села девушка – Брук и Дарен слишком много выпили за вечер. И хоть огромный кадиллак и не был идеальным выбором для молодой, едва научившейся водить дочери, ничего другого не оставалось, как согласиться. Ждать такси и даже подниматься за ключами от миниатюрной машины матери она не соглашалась.

Полил дождь. Сидя на заднем сидении, женщина вжималась в кожаную обивку и закрывала глаза, когда они на скорости проезжали очередной перекресток, поднимая вокруг себя фонтаны грязной воды. Это все было похоже на сон. На страшный сон. На кошмар. Но не хватало сил проснуться.

Дарен пытался уговорить дочь успокоиться, развернуться, поехать домой, но девушка не слушала. Она научилась игнорировать их и теперь не реагировала, уставившись остеклевшими глазами перед собой, но не видя дороги и не реагируя на сигналы светофора.

– Милый, прекрати, ты что, не видишь – ты делаешь только хуже, – шептала ему на ухо жена, пытаясь усмирить разгневанного впервые в жизни мужчину. – Она же ребенок. И мы… мы ее родители, мы должны ей показать, что мы верим. Что мы за нее. Что мы… как минимум не против!

– Ты что, не видишь – она под наркотой! – зло выругался муж. – Ты не представляешь, что может быть, если никто не докажет, что то, что она нам рассказала, – правда. Ты сама-то можешь в это поверить? Вспомни, сколько раз она приходила в таком состоянии…

– Никогда она не приходила такая… такая… – женщина пыталась подобрать слова, но выходило плохо. Их дочь действительно несколько раз едва приползала домой – пьяная, едва живая. Но никогда еще она не бросалась тут же к ним с просьбой ей помочь. С просьбой наказать ее обидчиков. Просто потому, что это был ее выбор. И даже если и были на ее теле синяки – не было в них ничего криминального, если все происходило с согласия.

Дождь все хлестал по прозрачной крыше, и Брук, задрав голову, смотрела через прозрачную крышу в темноту, изрыгающую потоки воды, словно стараясь смыть этот день – ее сороковой день рождения. Снова вернулись мысли о том, насколько по-разному провели его она сама и ее малолетняя дочь. И, если она говорила правду, жить с этим придется им всем.

Машина набирала скорость и неслась вперед. Дарен продолжал свои ничтожные попытки, а девушка за рулем только ухмылялась. Или так просто казалось? Не видя ее лица сейчас, сложно было сказать, что может чувствовать человек, прошедший через подобные ужасы, и на что готов ради того, чтобы отомстить. И эта неизвестность пугала. Гораздо больше, чем несущееся под колеса кадиллака полотно дороги.

Следующее, что помнила Брук, был сильный удар. Их кадиллак влетел в ехавший слева седан, протаранив ему бок, и остановился. Сидящих на заднем сидении мужчину и женщину, не пристегнутых ремнями безопасности, откинуло на спинки впереди стоящих сидений. А потом была темнота.

Сознание то возвращалось, то снова проваливалось в плотное черное ничто. Кто-то вынес ее и мужа из машины, опасаясь того, что может вспыхнуть пожар, и отнес под прозрачный козырек остановки, протараненный седаном. Рядом сидела девушка – она была не в себе и явно плохо соображала. Пытаясь поднять голову или открыть глаза, она мычала, словно не могла говорить. Показалось, что это их дочь, и на душе стало спокойно. Дарен, сидя рядом с Брук, сжимал ее руку. Подняв голову, последнее, что увидела женщина, была спортивная машина. У нее был открыт поднимающийся верх, и это показалось таким странным и таким важным. Обыденные мысли о том, что придется долго сушить салон или менять машину, были спасительным якорем, который может помочь задержаться в этом мире, не проваливаясь туда, где есть только боль, мгла и бесконечное ничто.

Очнулась она в больнице. Все тело болело, голова раскалывалась. Даже легкий поворот шеи дался с трудом.

Брук лежала в одноместной палате, подключенная к каким-то аппаратам, отсчитывающим пульс и давление. Рядом стояла капельница, протянутая к кровати и острой иглой входящая в вену левой руки. Место прокола болело и ныло. Хотелось выдернуть этот чужеродный предмет. А еще – не терпелось уйти отсюда.

Женщина и не помнила, когда была в больнице в последний раз. Разве что когда рожала свою единственную дочь. Ее здоровьем занимался врач, приходящий на дом для того, чтобы взять необходимые анализы или прописать легкое обезболивающее. Других проблем у нее не было.

Мужа рядом не было. Почувствовав волнение, Брук сразу услышала, как зачастил прибор, отсчитывающий пульс, как по коридору раздались шаги, и как открылась дверь. Над ней засуетились медсестры, врачи, и скоро она снова провалилась в сон.

***

Следующие несколько часов она помнила короткими вспышками.

Дарена на каталке привезли к ней в палату – у него было все нормально, но кружилась голова, как только он вставал на ноги. Что-то с шейными позвонками. Они молчали, смотрели друг на друга. Не было ни сил, ни желания облекать то, что и так было написано на лицах, в слова.

Приходила полиция. Дочь так и не нашли – никто не мог сказать, куда она пропала после аварии. На ее поиски отправили все силы, даже жители города прочесывали улицы за большое вознаграждение. Тщетно.

Когда стало лучше, Брук отвезли домой, и она уже приходила в себя в своей постели.

Нестерпимо болела спина. Врачи настаивали на том, чтобы оставить ее на реабилитацию, но женщина наотрез отказалась. Ей надоели белые стены и услужливый персонал. Все это просто кричало о том, что она беспомощная. И это было больнее, чем изнуряющая боль в пояснице, спускающаяся по левой ноге до самой пятки.

Дарен много пил. Каждый вечер, заходя к ней в комнату, он приносил с собой неизменный стакан с чистым виски.

– Ты опять пьешь, – Брук поморщилась и прикрыла глаза.

– Тебе что-то не нравится? Я могу уйти. – Он не был грубым. Скорее, равнодушным. Словно ему и правда было все равно – уйти или остаться.

– Ты же знаешь, что нет. Но я… переживаю. Мы делаем все, что можно. Ее найдут.

– Уверена? – хмыкнул муж и опустился на краешек кровати. – Я подрядил лучших людей, поставил на уши весь город. Они прочесали все. Каждый сантиметр – ее нигде нет.

– Прошло всего пять дней…

– Прошло уже пять дней, Брук! Не обманывай себя! Она не вернется!

Из глаз полились слезы. Как ни силилась она остановить их, до крови кусая губы, ничего не получалось. Ей тоже плохо – больно и плохо – от одной мысли о том, что больше никогда в ее комнату не войдет разукрашенная, словно проститутка, дочь и не начнет выговаривать ей очередные претензии. Пусть уж лучше так. Пусть уж лучше она будет кричать, бить посуду, ломать все на своем пути, устраивать истерики и скандалы – лишь бы вернулась.

Брук впервые узнала, как удивительно тихо может быть дома. И ей это не нравилось. А ведь когда-то она наслаждалась этой тишиной и ценила моменты, когда могла побыть одна. Это было прекрасно на короткие минуты, но не дни. И тем более не годы.

Дарен молчал и болтал в стакане остатки виски. Он не смотрел на нее – не мог. Знал, что она плачет, и что не хочет, чтобы он был свидетелем этому.

– Ты не думаешь, что это… мы во всем виноваты? – Наконец он поднял на нее глаза.

– Что? О чем ты говоришь?

– О той аварии. Это как… как какой-то смертельный пазл. Складывая кусочек за кусочком, ты получаешь… аварию. После которой… ты сама знаешь.

– Я не понимаю тебя.

Удивительно, но эта мысль действительно не приходила ей в голову, и Брук с трудом понимала, что он пытается сказать. Конечно, всплывали мысли о том, что они неправильно ее воспитали, но ведь не это стало причиной катастрофы? Или все-таки…

– Она наша дочь. И мы не справились. Мы просто не справились, Брук. Не смогли. Может быть, слишком были заняты друг другом. И своими делами. Я компанией, ты своей студией. Оставалось ли место в наших сердцах для того, чтобы там жила еще и наша дочь?

– Ты говоришь ужасные вещи, – прошептала она. Слезы высохли – от них не было и следа. – Ты не можешь винить меня. Не можешь винить себя. Мы же пытались! Разве мы не пытались?

– Плохо пытались, – Дарен усмехнулся, вытряс из помятой пачки сигарету и с наслаждением затянулся. Он знал, что она не решится ему что-то сказать. Не сейчас.

Жена действительно ничего не сказала. Протянув руку, она взяла сигарету и вопросительно посмотрела на него. Вспыхнул огонек зажигалки, зашипел загорающийся табак, горло Брук раздирал вонючий дым. Она не переносила его, но должна была признать – он действительно успокаивал. И треск тлеющей в дрожащих пальцах сигареты – тоже.

– Ты думаешь, надо было отправить ее в интернат? – задумчиво спросила она.

– Не знаю. Честно – не знаю. Я просто постоянно чувствую, как меня сжирает изнутри чувство вины. Ты думаешь, это когда-нибудь пройдет?