Ксения Каретникова – Бес Славы (страница 7)

– Не... – пытается она что-то сказать, но я затыкаю ее поцелуем. И не теряя времени, поднимаю за бедра и быстро укладываю девушку спиной на землю. Она пытается оттолкнуться, но я накрываю ее тело своим и задираю подол. Одной рукой сжимаю ее запястья, заведя руки над светлой макушкой, а то уж больно сопротивляться начинает, как будто сама не хочет. Второй рукой нащупываю трусики шортиками с широкой частью ткани по бокам. Резко стягиваю их по бедрам, таких горячих, худеньких... А грудь вздумается подо мной от частых вздохов, через которые вроде снова слышу всхлипы.

– Не... – делает она попытку номер два оттолкнуть меня ногами и телом, руки-то заняты.

– Не, – зачем-то повторяю я за ней, прямо девушке в рот. И целую, при этом спуская свои штаны. Да бля, такого возбуждения давно не припомню. Хочу ее, эту девушку с юным телом, с этим запахом волос. С ее нелепыми попытками сопротивления... Знает, наверно, что они только больше заводят! Да так, что мою крышу не просто снесло – унесло куда-то далеко. А вся кровь прильнула к члену.

 Раздвигаю бедра и начинаю входить. Чувствую непривычное и тугое сопротивление. Надавливаю сильней, отчего девушка подо мной протяжно скулит и дергается. Резкий толчок, еще один. Становится мокро, легче проникать в нее. Ну вот, сама же завелась. Так что же она все равно бревном лежит? Выхожу и снова вхожу, уже чуть свободней и глубже. А из женских губ вырывается стон. Да еще какой! Он звенит в ушах, заставляя меня войти еще глубже, до самой мошонки.

 Отпускаю ее руки, и здесь девушка неожиданно бьет меня в грудь, отталкивает сильней и начинает что-то кричать. Не слышу, похер, что там. Лежать неудобно? Спину натирает? Ничего, это не смертельно. Зато какое удовольствие ее ждет.

 Начинаю двигаться в ней. Чаще, резче. Крик перебивается стоном, зажимаю ее рот ладонью одной руки, другой сильно сжимаю женскую грудь.

 А удовольствие вот оно – на грани, совсем рядом… И даже несмотря на то, что я пьяный, чувствую, что кончу с секунды на секунду.

 Еще, еще...

 Кончаю так бурно, так ярко, что сам поскуливаю...

 Беру самый край ее сарафана и вытираю член, замечая, как светлая ткань темнеет. Что за хрень? Не может взрослая деревенская девка быть целкой. Они тут ранние. Надо было из машины гондоны прихватить, а то еще подцеплю какую венеричку.

– Эй, - зову девчонку, которая теперь лежит неподвижно, даже встать не пытается. – Ты чего?

 Снова всхлип, громкий, безнадежный, снова сопровождаемый стоном раненого зверя. Блядь, ну и что с ней делать? Такое ощущение, что хуже секса со мной ничего не придумать. Меня это выводит.

– Слышишь, страдалица, может, хватит уже?

 Она пытается подняться, неуклюже, тяжело. Опирается на ствол дерева и говорит:

– Уйди.

 Ну и что? Цену себе набивает? Да похрен. Я молча разворачиваюсь и иду в сторону дома. Не удивлюсь, если сама через минут десять заявится.

Глава 6

Стася

Я не помню, как дохожу до дома. Внутри – пустота. Снаружи – слезы. Каждый мой шаг неосознанный, механический. А в тяжелой голове почти нет воспоминаний – только боль и тяжесть мужского тела сверху. Низ живота снова скручивает спазмом, как только я думаю о том, что случилось.

 Боже, почему? За что? Зачем я побежала в этот парк? Зачем пила из той злополучной бутылки? И что теперь будет?

 Я сама себе кажусь грязной, испорченной. Уж лучше бы сегодня это был Митя, чем… Кто? Кто был тот человек в парке? Один из парней на машине?

 По дороге я никого не встречаю – и слава богу! Мне кажется, что любой бы понял, что со мной случилось. Как воровка оглядываюсь по сторонам, шарахаюсь от каждого звука и выдыхаю, когда сворачиваю на свою улицу. Закрываю ворота и сразу иду к колодцу.

 Хочется утопиться в нем, но только мысль о бабушке останавливает. Открываю дверцу, снимаю ведро с ржавого гвоздя и, придерживая цепь, опускаю в воду. Ледяная вода льется на тело, меня начинает трясти еще больше, хотя ночь теплая.

Второе ведро, третье…

 Но вода не смоет мой позор, ничего не вернет. Закрываю колодец и иду в дом. Вода стекает с меня, оставляет мокрую дорожку. Но голова уже работает лучше, а лучше бы остаться в забытьи.

 Включаю в сенях свет, пытаюсь снять сарафан, но он намертво прилип к телу. Снизу на подоле вижу темное пятно, размытое от воды. Кровь… Снова слезы наворачиваются, и я падаю на пол, на колени, сжимая в руках мокрую ткань.

 Между ног саднит, припекает. И бедра липнут друг к другу. Господи, а белье-то осталось в парке! Щеки начинают гореть от мысли, что кто-то найдет, поймет все.

 Дотягиваюсь до ручки, нажимаю на лямку и оказываюсь в доме. Сюда доходит только свет из сеней, но я вижу стол и коробку на нем. Нахожу ножницы и начинаю в полутьме кромсать мокрую ткань. Цепляю кожу на животе, под грудью, но мне не больно, уже нет. Остатки голубого сарафана летят на пол, и я смотрю на него, стоя полностью обнаженной посреди дома.

 И в памяти тут же всплывают светло-голубые глаза, обжигающие своим холодом. В парке были они, когда ненадолго загорелся экран телефона. Я снова не помню лица, только этот холод. Как вода, замерзшая зимой и попавшая под солнечные лучи.

 Мотаю головой из стороны в сторону, чтобы избавиться от этого наваждения. Растрепанные волосы, еще несколько часов назад заплетенные в тугую косу, бьют по лицу и шее.

 Я с минуту смотрю на ножницы, а потом одним движением срезаю волосы до плеча. Они падают на сарафан, напоминая витиеватый узор, потемневшие от воды.

 Не знаю, что происходит. Двигаюсь странно. Делаю странные вещи. Может, я просто схожу с ума? Это было бы хорошо, просто… Но нет.

 Иду в комнату, открываю шкаф. Вещи аккуратной стопочкой лежат на полке, а я вытягиваю снизу что-то темное. Все, что было сверху, падает на пол. Я не поднимаю. Просто нет сил. Надеваю вытянутую тунику и опускаюсь на кровать, подтягивая колени к животу.

 На удивление, сон накрывает быстро. Но какой-то беспокойный. Мне снятся то льдистые глаза на полностью темном лице, то привкус чужих губ с запахом алкоголя, то чужие руки на моем теле. Я постоянно просыпаюсь, потом снова проваливаюсь в беспокойную дремоту. И с первыми лучами солнца подрываюсь с кровати.

 Почти бегом направляюсь в кухню, жадно глотаю воду из ведра, а потом просто падаю на табурет.

Воспоминания снова картинками возникают в голове, а я плачу. Слабая, безвольная Стася… Всего полчаса разрушили мою жизнь, разделили на «до» и «после». Грудь сжимается, как будто выдавливая из себя новую порцию слез.

 Я поднимаюсь и выхожу из кухни. На полу лежит мой сарафан, испачканный, весь в разводах, на нем – мои волосы. Непроизвольно касаюсь головы. Непривычно коротко, покалывает шею.

 Наклоняюсь, подхватываю сарафан, закручивая в него волосы, и иду на улицу, в огород, прихватив с кухни спички. Лопата стоит рядом, прислоненная к старому хлеву. Я выкапываю небольшую ямку и бросаю туда ношу, которая в руках кажется намного тяжелее, чем есть на самом деле. В ней слишком много стыда, позора…

 Только пятая спичка поджигает еще немного сыроватую ткань. Она не горит – тлеет. И запах идет отвратительный. Мне кажется, как будто это я сейчас сгораю вместе со своими мечтами и надеждами.

 Смотрю, как тлеет сарафан, от волос уже ничего не осталось... И боль словно ушла... теперь опустошение и такая тянуще-ноющая жалость. К самой себе.

– Ты что делаешь? – слышу голос и резко оборачиваюсь. Сзади стоит бабушка и с удивлением на меня смотрит. – Стаська, господи, ты что с волосами сделала?

– Постригла, – отвечаю хрипло, пересохшими губами. Облизываю их и добавляю: – И сожгла, как ты учила.

– Зачем? Зачем постригла-то?

 Пожимаю плечами и говорю первое, что приходит в голову:

– Так модно.

 Изо всех сил пытаюсь улыбнуться, но щеки дрожат. Взъерошиваю волосы и зачесываю их пальцами назад. Все мои движения неуверенные, меня немного потряхивает.

– Могла бы после свадьбы, – качает головой бабушка.

А меня накрывает. Слезами и ознобом.

Свадьба.

Митька...

 Вот как я теперь в глаза ему посмотрю? Какая может быть свадьба теперь?

– Ты чего плачешь, дуреха? – бабушка подходит ко мне. Я прижимаюсь к ней, утыкаюсь лицом в ее живот. – Что-то случилось? – этот вопрос бабушка задает другим голосом, тревожным.

– Нет, – резко отстраняюсь я. – Просто... боюсь.

– А, – машет она рукой, – все бояться. И все через это проходят. Ты лучше пораньше за платьем съезди. Вон, с Натахой... Выберете модное, – фыркает бабушка и вытирает ладонью мои слезы. – А сейчас пойдем чай пить, с ромашкой.

 Я послушно иду за бабушкой. В доме сажусь за стол и молча наблюдаю, как бабушка ставит чайник, насыпает в заварной чайничек рассыпчатой травки вперемешку с черным чаем, ставит на стол и садится напротив в ожидании. Смотрит на меня так ласково, с нежной улыбкой.

 Мне хочется ей все рассказать. Поделиться. Выплакаться... Но, зная свою бабушку, я останавливаюсь. Она может всю деревню на уши поднять, заставить полицию вызвать и найти тех... того...

 Только – зачем все это? Что этим я исправлю? А вот слухи заработаю... Сама виновата! Сама! Вот почему, почему я не пошла сразу домой, а осталась там, в темном лесу с неизвестным мужчиной?

 Чайник закипает. Бабушка заваривает чай, разливает его по чашкам. Я пододвигаю к себе одну, но руки продолжают дрожать... Проливаю кипяток себе на колени и тут уже не сдерживаюсь – ору громко и плачу. Плачу... Бабушка вскакивает, подлетает ко мне. Но я отмахиваюсь и бегу к себе в комнату. Там, зарываясь лицом в подушку, я продолжаю плакать. Ногам от кипятка не так уж и больно – больно было всего секунду. Но одна боль спровоцировала другую. И теперь я могу наплакаться вволю.