Ксения Хан – Глаза колдуна (страница 62)
– Ты уходишь от темы, – говорит Теодор. – Сегодня я убью тебя. Ты, должно быть, хотел этого.
– Это были мои слова, – усмехается Персиваль. Револьвер в его руке тревожно звякает, ветер, вновь поднимая с земли сухие травинки, уносится выше, в небо, к быстро бегущим серым облакам.
– Перед тем как ты бросишься на меня и попытаешься задушить, а я пристрелю тебя как пса, – Персиваль вышагивает вдоль илистого берега, стучит револьвером по плечу, и каждый шаг выбивает из обмеревшей Клеменс дух, – я бы хотел кое-что прояснить. Мы оба здесь из-за нее, – он указывает на девушку дулом револьвера; Теодор становится между ними.
– Ты был возрожден ради этого, – говорит Персиваль. – Чтобы защищать таких, как она. Твоя история должна была закончиться на костре в Трали, жалко и жестоко. Я приготовил эту роль
Персиваль фыркает.
– Но взгляни на себя, – щурится он. – Ты живешь и здравствуешь, и все враги твои умирают, и все близкие твои умирают. И после себя ты оставляешь только горе.
– Неправда, – шепчет Клеменс одними губами и находит вспотевшей ладонью плечо Теодора, сжимает его.
– Правда, моя дорогая! – восклицает «мудрый бард и пророк», приемный сын богини Керидвен. – Ты долго искала ответ на извечный вопрос про нашего героя, и вот он!
Гвион Бах разворачивается к ним лицом – к застывшему Теодору и растерянной Клеменс за его спиной – и вскидывает голову, уже чувствуя себя победителем.
– Я скажу тебе, кто твой герой. Ты возводишь на пьедестал
Он шагает вдоль берега, словно втаптывая слова в грязь:
– Слабак. Дезертир. Лицемер. Эгоист. Подхалим. Лгун. Этого ли не достаточно для того, чтобы презирать его до конца своей жизни, Клеменс? Нет?
Она мотает головой, Персиваль останавливается прямо напротив.
– Самое главное, дорогая моя, что он трус.
Перед взором Клеменс обретают четкость образы, пришедшие словно из ниоткуда, не принадлежащие ей, чужие. Все жизни Теодора калейдоскопом проносятся мимо нее, и ее мутит, становится тошно, жутко смотреть. «Это все зелье виновато!» – с отчаянием думает она и дрожит. Теодор вдруг поворачивается, чтобы ее обнять.
Этот неуместный жест становится необходимым.
– Ты убил братьев Конноли, – словно под действием дурмана, шепчет Клеменс.
– Да, – еле слышно говорит Теодор.
– И юношу Шея, – продолжает она. – И нескольких пьяных ирландцев в порту. И индийцев из племени Эши. И итальянцев из клана Лаки Лучано. И немецких офицеров.
– Да, – кивает ей Атлас. – Да, так и есть.
Время продолжает свой быстрый бег, Земля вместе с ними, крохотными и незначительными, крутится вокруг Солнца, и все боги, какими бы могущественными они ни были, становятся не важны. Клеменс повторяет про себя эту мысль, чтобы сделать ее правдивой, а потом мягко отталкивает Теодора.
– И ты можешь убить Гвиона Баха.
«Гвион Бах, – думает Клеменс. – Талиесин. Пророк или бард, трикстер или бог правды. Его можно убить, как эльфов Толкина».
Она смотрит, как Теодор приближается к Персивалю, и заранее знает, чем закончится их столкновение. Одна капля зелья знаний не подарила ей пророческого дара, но дала возможность творить будущее своими руками. Ей жаль, что всю эту силу она потратит на то, что ей радости не принесет.
Но Теодор заслуживает лучшей жизни.
–
Яростное лицо Киерана вдруг размывается ярко-рыжей волной. Клементина, ахнув, оказывается прямо между Серласом и бегущим на него Конноли, и Серлас скорее чувствует, чем слышит, как острое лезвие ножа вонзается в тело девушки с глухим вздохом. Что-то невидимое, словно путы, стягивает его шею. Сложно дышать, больно. Клементина вздрагивает и падает перед ним на колени.
– Ты что делаешь, идиот! – вопит Дугал, отталкивая замершего брата в сторону. Серлас переводит взгляд с них на осевшую в ногах девушку.
Это все сон, неправда.
Непрекращающийся кошмар, от которого он не может избавиться шестнадцать долгих лет.
Весь мир сужается до рвано вздыхающей Клементины, крик мальчишки Шея перекрывается чьим-то чудовищным глухим воем. Серлас падает на колени, тянет к Клементине дрожащие руки.
Она обмякает, аккуратно прижимаясь спиной к его груди. Прикрывает глаза. У нее бледное лицо и бледная шея, зато на животе растекается алое пятно, становится все больше и больше, и красная рукоять ножа сливается с новым узором на ее платье.
Где-то далеко в лесу стонет, беснуется страшный монстр. Серлас слышит его и хочет даже отвернуться от Клементины, посмотреть себе за спину, выискать среди чернеющих стволов деревьев силуэт покалеченного зверя.
– Что вы наделали! – плачет Шей. Братья Кон-ноли испуганно ругаются между собой.
– Серлас! – хрипит Клементина и облизывает белые губы. – Ты знаешь…
И закрывает глаза. Серлас кричит, и вой зверя становится его собственным – это он зверь, он чудовище, измученное людьми и ведьмами.
«Ты знаешь, Серлас, – шепчет в его голове Клементина, – мама заколдовала тебя мне в защитники. Я передам ей, что ты справился».
–
– Ты знаешь, почему у Клементины не получилось освободить его? – спрашивает Персиваль. Он улыбается, облизывает губы. Клеменс ежится.
– Догадалась теперь.
Они сидят друг напротив друга; Персиваль вальяжно раскинулся на продавленном диване и гладит пальцами ворс спинки, Клеменс, напряженная, напуганная своим решением, сжалась в старом кресле и стискивает руками потрепанную книжицу, которую вытащила из шкафа в углу гостиной, только чтобы чем-то занять руки.
– Эмилия Фиск, – говорит Персиваль, лениво указывая пальцем на голубую обложку.
– Что?
– Автор книги, – поясняет он. – Прочти, весьма недурно.
Клеменс думает, что Персиваль вновь играет с ней, хочет увести от поднятой темы. Она хмурится и сердито бросает ни в чем не повинную книгу на старый кофейный столик.
– Расскажите о Серласе.
Все, чему ее научил этот человек, Клеменс теперь пытается обратить против него: говорит равнодушно, но твердо, не дает себя одурачить, смотрит ему прямо в глаза. Ей страшно, но зелье мудрости, подарившее ей знания о прошлом и возможном будущем, помогает скрывать это.
Тем не менее Персиваль все чувствует.
– Серлас убил братьев Конноли, – говорит он, растягивая слова. – Озверел, сорвался. Все, что о нем говорили люди в городе, оказалось правдой: он был опасным и диким, и не зря его все боялись.
– Поделом братьям Конноли, – бросает Клеменс. – Они были плохими людьми.
– Неужели? – Персиваль наклоняется ближе к девушке и смотрит на нее снизу вверх. – А мальчик Шей? Он не был плохим и никого не убивал, он хотел помочь. Серлас убил и его. Просто потому, что тот оказался не в том месте и не в то время. Обвинить бедного мальчишку было проще, чем признаться в своих грехах. Все еще считаешь убийцу достойным спасения?
Клеменс молчит.
– Ты милосердная девочка, – Персиваль качает головой и неожиданно злится. – Это плохое качество, Клементина.
Она, отбросив книгу и утратив возможность что-то нервно теребить, перебирает бахрому накинутого на кресло пледа.
– Не вам меня судить.
Персиваль снова скалит белые зубы. На месте левого клыка зияет черный провал.
– Однажды пьяный Серлас попал на корабль, плывущий в Индию, – говорит он, словно и не прерывался. – Прикинулся матросом, высадился на берегу какого-то острова и остался там. На долгие восемьдесят лет. Восемьдесят лет, представь себе. Полагаю, он надеялся умереть… А в итоге стал местным богом.
Он усмехается, откидывается обратно на спинку дивана. Свет из окна касается его белых волос и вырисовывает ореол вокруг его головы.
– Индийцы из племени нарекли его вычурным именем, поселили на горе и ходили к нему то ли молиться, то ли просить совета. А потом наш Серлас изъявил желание покинуть остров. Думаешь, ему позволили?
Клеменс знает, что услышит об очередных убийствах, о крови на руках бессмертного, о том, что свою свободу и право на простую жизнь он вновь отвоевывал себе с боем, и… Как это называется? «Вынужденное зло»?
Она сцепляет пальцы в замок.
– Расскажите о Серласе до того, как он встретил Нессу, – просит она. – Вы знаете, кем он был? Знаете. Расскажите о его прошлом.