Ксения Хан – Глаза колдуна (страница 44)

– На что это вы намекаете? – хмурится Оливия.

– Ни на что. Констатирую факт, миледи.

Она окидывает его подозрительным взглядом – Теодору не привыкать, он и в глазах незнакомых с ним дам вовсе не выглядит принцем на белом коне, – и спешит мимо него на кухню. Мысленно поблагодарив Шона за расторопность и неожиданную аккуратность, Атлас следует за Оливией.

– Кажется, между нами возникло недопонимание, – говорит он, шагая в кухню, где его окутывает теплый кокон ароматов раннего завтрака – жареные яйца, подгоревшие тосты и цитрусовый сок, не тронутый Клеменс. Кухня наполняется шумом, по мере того как Оливия, не обращая внимания на Теодора, методично включает один за другим все электроприборы – телевизор, кофемашину, чайник – и превращается в живой организм. Теодор, как никогда прежде, чувствует себя микробом, чужеродной бактерией, отравляющей чью-то тщательно организованную жизнь.

– Давайте кое-что проясним, – повышая голос, повторяет он. – Я здесь не для того, чтобы следить за вами. Если мои действия вызвали у вас такие подозрения, то готов поручиться: они беспочвенны.

Оливия стоит к нему спиной и постукивает пальцами по гладкой деревянной столешнице. Острый стук ее ногтей вызывает у Теодора зуд и желание проколоть себе барабанные перепонки. Ему нужно поспать, еще хотя бы три часа, чтобы не чувствовать себя разбитым, словно пустая винная бутылка.

– Я знаю, – наконец выдыхает Оливия. – Вы здесь, чтобы якобы помочь моей дочери.

Она оборачивается и мерит сгорбившуюся над столом фигуру Теодора презрительным взглядом. Сейчас, когда он весь мир перед собой видит через размытую призму недосыпа, незнакомое выражение лица Нессы не кажется ему ни обидным, ни раздражающим. По крайней мере она прекратила стучать ногтями.

– Разве вы не считаете, что в сложившихся обстоятельствах помощь ей необходима?

– От вас? Вы только проблемы приносите, – Оливия фыркает и отпивает кофе из белой тонкостенной чашки с изображением двух девушек на лугу. Теодор наблюдает за тем, как окольцованные пальцы хозяйки водят по дну чашечки, задевая голые девичьи пятки.

– На вашем месте я не был бы так строг, – отвечает он. И, подняв глаза на саму Оливию, отрезает: – Ваша дочь стала ведьмой по вашей вине.

Если бы словами можно было нанести физический вред человеку, Оливия тотчас упала бы, пронзенная обвинением, которого не ожидала услышать ни от кого из живущих ныне в ее доме. Теодор как завороженный смотрит на ее застывшее лицо. Поперхнувшись воздухом, она ставит чашку с кофе на стол напротив него. У нее дрожат пальцы, и даже жужжание кофемашины не может скрыть дребезжание ложечки по фарфоровым стенкам.

– Как вы смеете… – цедит Оливия, поджимая губы. Она прячет дрожащие руки за спину, вскидывает к Теодору горящий злостью взгляд. А он видит, как внутри Оливии борются осознание этой правды – и упрямство и гордость, присущие только женщинам, нелогичные и не поддающиеся контролю.

– Я прав, и вы это знаете, – стыдит ее Атлас. – Настоящий отец Клеменс оказался черт знает кем, и вы все прошедшие годы были прекрасно об этом осведомлены. Не так ли? Думаю, девочка раскусила вас уже очень давно и просто ждала момента, когда вы сами признаетесь ей. Это она вас щадила, не наоборот.

Он ожидает, что Оливия тут же кинется в оправдания, обвинения, проклятия или слезы, или все вместе, если считать ее самой обыкновенной женщиной, склонной по щелчку пальцев любое событие превращать в трагедию. Но она молчит, застыв в нелепой позе, и Теодор всерьез опасается за ее душевное здоровье. Если Клеменс не испугали ни новости о бессмертии, ни ее собственная не совсем обычная природа, открывшаяся внезапно, то за Оливию Атлас поручиться не может. «Но она это заслужила, – думает он с мстительностью, которой еще вчера не испытывал бы. – Эта женщина скрывала от дочери правду долгие годы. Если бы она рассказала все раньше…»

На этой мысли он запинается; история, как известно, не терпит сослагательного наклонения, и Теодор, как никто другой, испытывал этот непреложный закон столько раз, что уже сбился со счету и безоговорочно поверил в него. Тем не менее это «если» грызет его и сейчас: если бы Оливия Карлайл честно во всем призналась Клеменс, той, возможно, не пришлось бы теперь брать на себя чужие обязательства. В том, что девочке не предназначено спасать бессмертных и вытаскивать чужие задницы из рабства, Атлас уверен.

Нет. Он хочет быть в этом уверенным.

Потому что альтернатива его не радует до такой степени, что он готов винить в этом хаосе всех, начиная с себя и заканчивая Оливией Карлайл.

Вздохнув, Теодор отталкивается от стола.

– Придите уже в себя, миледи, – раздраженно бросает он. – Пока все спят, нам с вами нужно обсудить одно важное дело, и я не хочу тратить драгоценное время, уберегая ваши нервы. Вы достаточно жалели себя все эти годы.

Он уходит из кухни, считая про себя каждый шаг. Третий, четвертый, пятый… На седьмом его догоняет Оливия.

– Вы жестоки ко мне, я вас презираю, – говорит она подозрительно звонким голосом. – Какое у нас с вами может быть дело?

Теодор разворачивается к ней лицом – они стоят в двух футах друг от друга, он смотрит вниз, она – вверх. Между ними спутанным клубком повисают все невысказанные обвинения разом. Здесь смешиваются злость Оливии, раздражение Теодора, ее задетые чувства и его старые обиды – те, возможно, относятся даже не к Оливии, но Атлас не намерен разбираться в них.

– Отец Клеменс хочет ее себе, – резко выдыхает Теодор в лицо женщине. – А вы, я думаю, не зря столько лет прятали дочь от мира – вы точно знаете, что этот человек для нее опасен. Мне бы хотелось знать, с кем мы имеем дело, и вы все мне расскажете.

– С какой это радости? – шипит Оливия, вскидывая руки. – Это вы ворвались в мой дом и теперь ведете себя здесь как хозяин. Не за вами ли пришел Персиваль? Как только вы появились, в мою семью пришли беды, все из-за вас!

– Да ноги бы моей здесь не было, будь этот псих моей проблемой!

– Неужели? – щурится Оливия. Она шагает назад, не сводя с Теодора глаз, и сейчас более всего напоминает разъяренную кошку. Гордую, высокомерную, обидчивую, укротить которую обыкновенно не хватает ни сил, ни смелости. Атлас закатывает глаза – он-то никогда не был любителем кошачьих.

– Говорят, это вы ищете ведьм по всей Англии, – продолжает Оливия. – Скупаете картины, спорите с акционерами, чтобы прикрывать подпольный бизнес. Устроили какое-то детективное агентство, поставили на уши полгорода, а теперь заявились сюда, чтобы – что? Отыскать ведьму в лице Клеменс?..

Она вздыхает, и как-то разом оседает всем своим существом, хотя и остается стоять на ногах. Видно, что разговор ее вымотал.

– Зря я не приехала за ней раньше. Может, тогда вы оставили бы ее в покое.

Если Оливия разыгрывает спектакль, то Теодор на него не клюнет. Он принимает это решение еще до того, как та бросает последнюю фразу, и теперь злится сильнее.

– Поверьте, желать Клеменс такой участи я никогда бы не стал, – цедит он. – Но, похоже, ни у меня, ни у вас теперь нет выбора, кроме как считаться с ее мнением. Если вы еще не поняли, ваша дочь унаследовала это от вас.

По тому, что Оливия не задает никаких вопросов и продолжает сверлить Теодора гневным взглядом, он делает вывод, что об этом здесь уже знали.

– Что ж, – говорит он, скрещивая на груди руки. – Хорошо, что вы согласны с моими словами – меньше времени уйдет на споры и доказательства. Итак…

Атлас отходит к стеклянному столику перед диваном, где в беспорядке разбросаны записи Клеменс, отодвигает ногу уснувшего в кресле Шона – тот сопит, раскидав руки и ноги по подлокотникам, и больше походит на труп, чем на живого человека. Но он глубоко и шумно дышит широко открытым ртом, и беспокоиться за его жизнь Теодор не станет.

Атлас садится на диван, берет в руки первый попавшийся лист с криво нацарапанными там несколькими фразами.

«Знаешь цену словам. Клементина. Клементина – не простое имя».

– Клеменс отлично видит связи, недоступные обычным смертным, – задумчиво произносит он, больше обращаясь к самому себе, чем к замершей неподалеку Оливии. Но она слышит и скептически фыркает.

– Что вы в этом всем понимаете…

– Я бессмертный, которого прокляли ведьмы, и я понимаю куда больше, чем вам кажется, – без запинки отвечает Теодор на привычное замечание. Не намереваясь и дальше слушать претензии, он плюет на все запреты и говорит с женщиной – второй раз за эту чертову жизнь! – свободно и без оглядки на любые возможные опасности. Сейчас он оправдывает себя тем, что эта женщина – тоже ведьма, в каком-то извращенном, неприятном для него значении, которое судьба исковеркала и выплюнула так, будто хотела посмеяться.

Оливия открывает рот, чтобы возразить, но так и не находит нужных слов. Теодор готов поклясться, что такой ее мало кто видел.

– Давайте не будем тратить время впустую, – вздыхает он и поднимает к косому солнечному лучу, отраженному в зеркале на стене, лист с записями Клеменс. – Это написала ваша дочь. Персиваль назвал ее Клементиной. Вам знакомо это имя?

При упоминании бывшего любовника Оливия дергается и морщится, плечи ее вздрагивают, словно она прямо сейчас ощутила холод, исходящий от всего его существа. Должно быть, незримое присутствие этого человека – кем бы он ни был – она чувствовала постоянно на протяжении всей жизни Клеменс. Неудивительно, что Оливия боится даже произносить его имя вслух. Впрочем, оправдывать ее Теодор не собирается.